Страница 44 из 96
— Проработали выжигу? Ишь примазался к целинникам, и подставляй ему карман пошире! Да я б таких..
— А я и не знал, кто у меня напарником, — сказал Потапов. — Вроде парень как парень, с комсомольским билетом и путевкой. Считал — шебутной, но работящий, настоящий парень…
— Мало этого, быть работящим... Надо учиться быть человеком. Это непросто. Но целина поможет, мы тоже подскажем, — добавил Глушаков, осторожно перебираясь в свой угол.
— Вы обо мне? — удивился Володька.
— О тебе, о ком же. Запомни и заруби у себя на носу: обидеть человека — проще простого, а вот понять и помочь — намного труднее, — Потапов говорил тихо, с едва сдерживаемым гневом. — Выйди отсюда и сиди в кабине, померзни с часок, пока мы тут успокоимся, иначе... не сдобровать…
Володька ничего не понимал — вертел головой, разглядывая сумрачные лица, и ни на одном не видел сочувствия.
— Убирайся вон! — повысил голос Потапов. — Сиди и жди, позовем.
Володька помялся и ушел, в сердцах хлопнув дверью.
— Горячий, — отметил Глушаков. — Успокоишься, растолкуй ему, что к чему... Я, когда помоложе был, тоже порол горячку. А ты, Потапов, не порол?
— Я не порол, мать не давала. Она меня с малолетства учила — не заносись, уважай людей — и тебя зауважают, на этом земля и род людской держится.
— Да-а, много народа понаехало в степь, и у каждого свое на душе, каждый чего-то ждет от новой жизни, а ее нужно создать и укрепить. Вероятно, в этом процессе все решится и наладится. Не просто начинать новую жизнь... Скажи, Потапов, после войны тебе легко было?
— Несладко...
— То-то и оно... Вспомни, как мы мечтали на фронте: вернемся домой и заживем счастливо. Казалось, что испытания, боль и смерти выжгут огнем каленым все мелкое и поганое в душах людей, станут они чище и щедрее. Конечно, многое угадалось, но души-то сами собой не переделываются, трудненько и медленно они поддаются очищению, даже войной.
Ташеев, до сих пор сидевший возле собаки, — согнувшись, неподвижный, — засмеялся, долго смеялся, хрипло:
— Зачем красивые слова говоришь? Слова язык болтает и, как ветер, уносит, далеко — по степи. Люди — маленькие, силы — маленькие, ничего не сделают, степь — большая. Про джигита слушай. Араки напился джигит, Байкеном звали. Аул спит, джигит ходит, в степь пошел, песни поет, не он поет — арака поет. Байкен видит — шайтан стоит, черный шайтан, страшный шайтан. Не испугался джигит, бросился на шайтана. Долго боролись они, победил джигит шайтана, в аул потащил, кричит всем: «Эй, вставайте, я шайтана победил!» Проснулись люди, прибежали. Джигит шайтана показывает. Засмеялись люди: «Сухое дерево карагач победил Байкен!» Стыдно стало джигиту. А красивые слова говорил: «Я самый сильный!»
Чабан достал жестяную банку, послюнявил клочок газетной бумаги, насыпал табаку и скрутил цигарку; ловко, одним ударом кресала зажег трут и прикурил. Встал он, нахмуренный:
— Зачем в степи много чужих людей? В степи табуны пасем, овец пасем. Зачем степь пахать? Не вырастет в ней. Жара здесь, ветер сильный, казахи жить могут, молодые — не могут. А красивые слова болтают.
— Плохо ты рассудил, Аманжол, неправильно, — Глушаков разволновался, даже спустил ноги с лавки, сел. — Растить хлеб на целине — дело не только пацанов, всей страны дело, партии нашей — первейшее дело. Не хватает хлеба в стране, и нужно всем вместе биться за него. Всем! Понимаешь, и тебе, и Володьке, и Потапову, и, вон, пареньку этому!
— А себя забыл, может, слова только говоришь?
— Не забыл, помню. Со мной сложнее. Приехал сюда одним из первых, ты знаешь. Думал — все, моя последняя жизненная остановка. Ан нет, не получается, здоровье не позволяет. Оказалось, что одного опыта явно недостаточно, кроме всего прочего, нужно здоровье, нужна выносливость. В совхозе второе отделение — за тридцать километров, третье — за сто. Попытался я при моих ранениях да разболтанном сердце помотаться — сразу почувствовал, что не выдерживаю, что времени не хватает и надо бы поспать пару часов в автомашине на ходу, а сердце не дает. Какой я директор — на кровати отлеживаюсь... Вот еду сейчас в райком, буду просить работу по моим возможностям. Пусть вместо меня подыщут помоложе и покрепче здоровьем.
Ташеев надел подсохший полушубок, нахлобучил малахай, отвернувшись, пробормотал:
— Пойду покурю...
Поначалу Лепилин прислушивался к разговорам. Вроде бы интересно, да и время тянется незаметней — сколько еще придется проторчать в буране? К тому же он невольно искал в словах попутчиков некий подтекст, способный в определенной степени успокоить возникавшие угрызения совести. Шаг, на который решился Лепилин, оказался ой как непрост... С момента, когда тронулся тракторный поезд, он много раз припоминал обстоятельства, определившие его решение, и не находил изъянов в своих умозаключениях. С каких боков ни поверни ситуацию, вывод напрашивался однозначный. Это успокаивало. Однако потом снова возникали сомнения, что-то тревожило — зыбкое, невесомое, словно и нет ничего.
Такое состояние измотало Лепилина, ему до чертиков надоели разговоры — в них он изредка улавливал намеки в свой адрес, хотя прекрасно понимал, что ни у кого подобных намерений даже в мыслях быть не могло. Лепилин терпел и молчал. Он поглаживал волосы Тони, которой после укола полегчало, но не смотрел на жену, боясь опять встретиться с ее темным взглядом, а выдержать ему уже не хватит сил.
На полу завозился Самолет — сучил лапами, стучал коротким обрезанным хвостом и по-щенячьи взвизгивал: может, видел сейчас, в мучительный миг, белые цветущие сады южных долин, откуда пришел он с отарой; или весеннюю степь с алыми тюльпанами; а может, играл с сыном хозяина, Ильясом, и огромными скачками носился вокруг него — чувство своего налитого мощью тела, сухие дурманящие запахи степи, овечьей отары и чабаньего дома опьяняли волкодава, он упруго вставал на задние лапы, передние клал на плечи мальчишки, и тот сгибался под тяжестью; лаял Самолет не грозно и утробно, а выражал восторг и преданность суматошливо, взахлеб.
Первым заметил изменения в поведении собаки Димка Пирожков — был он ближе всех к ней:
— Самолет вроде оживает...