Повести и рассказы

— Самым ни на есть законным! — старик возбужденно махал руками, дергался и елозил по лавке, обращаясь то к Димке Пирожкову, то к Лепилину. Но за его суетливостью чувствовалась неуверенность, будто он сам себя в чем-то хочет убедить, доказать: — Ударили мы по рукам в охотобществе, и я ловлю зверюшек всяких — сурков, сусликов, иной раз и барсучка выслежу. Доходное дельце! Шкурки сдаю, барсучье сальце с превеликой радостью в аптеке берут, целебное оно, от туберкулеза. Бегает по степи всякая живность, всем до нее — ноль внимания, а это ж рублики бегают! Трактора-то пашут, губят их, а я народное достояние народу же возвращаю. Ваш молодой дурак увидит сурка, припустится с железкой, прибьет, а чего делать с ним — не знает, чтоб в еду пустить — не приучен, брезглив, ему макароны и компоты подавай. Всякая же шкурочка, если с умом подойти, — рублики, рублики. Недавно два выводка волчат взял. Было так. Проверил я капканы, собрал добычу и иду, этак к вечеру, из степи. Глянь — мать честная! — волчица выводок ведет! Я к ней. Летом боязливые волки-то, любой царапины страшатся, хоть с голыми руками на него иди, — убежи-ит! — с поджатым хвостом. Вот и эта волчица перепугалась — мальцов в нору схоронила, а сама деру. Ну, такое дело упускать... Двое суток я ножом копал землицу. Фляжка воды с собой была, и сурков жарил — тем и питался. Докопался до волчат, посовал в мешок, домой наладился. Да планида снова подвернулась: усмотрел еще выводок. Воды нет, от сурчиного мяса — душу воротит, жарынь палит... Устоя-ял! Взял и этот выводок. Посчитай, сколько заработал? Тринадцать волчат... за-аработок! На тракторе за такую денежку нужно месяц землицу ковырять...

Молчали все, отворачивались, чтобы не видеть возбужденное сухонькое личико старика. А тот не прятал торжествующих глаз, теребил Лепилина за рукав и добивался ответа:

— Верно я размыслил про целину, а? Верно?

Володька, держась за ручку двери и собираясь выйти, коротко и зло обругал старика:

— Выжига ты мелочная, дед. Люди дело большое делают, а ты крохи с их стола подбираешь! Зачем тебе деньги? В могилу с собой не утащишь!

Он распахнул дверь — в домик ворвались вихри снега и ветра, пронесло их понизу. Снежинки, попав на горячее железо печки, скоротечно прошипели, растаяли и испарились.

Старик сгорбился, как от удара, стал маленьким, и в тусклом свете фонаря его едва видно на лавке — так, съежился серенький комочек, не шевелится, вроде плесени. Никто ничего не сказал, но всем было неловко, и установилась настороженная тишина. Только за стенами домика ярился буран — бил и бил тяжело со всех сторон. Дрожал фонарь под потолком, бросая суматошливые отблески по углам.

Заплакал старик, по-детски вытирая кулачками слезы, тихонько скулил, обиженно кривя рот:

— Ишь иде-ейный! Выпучил зенки за свою идею, а человека разобрать по косточкам, в душу докопаться — желания нету, вот ни столечко нету! — он показал на ногте, какое мизерное у Володьки желание, и продолжал: — Разве я худо творю? Ведь и так пропадет живность в степи, пропаде-ет! Распашут степь, куда ей деваться?.. Правда его — не заберу денюжки в могилу, ой не заберу, и не нужны они мне, совсем не нужны... Мы со старухой пенсию заработали — проживем до смертного часу... Для сынка копошусь, для Васеньки... Один он у нас... непланидный...

Старик, подперев ладонями скулы, рассказывал: долго носил он в себе неутешную боль, бодрился, скрывая ее, да вот настала минута, выплеснулась она — огромная, полностью поглотившая невзрачное его тело, но не согнулся он духом.

— Шесть сынов было у нас со старухой... Все воевали, ну, я тоже... по возможности, по возрасту... Трое живы вернулись, двое ничего, поранетые, но ничего, зажило у них без остаточков. А Васенька, младшенький, поранетый сильнее, в спину, пластом лежит, который год лежит, руки-ноги отнятые... Братья помогают: и радио поставили, и так много делают... Слышит Васенька все-все про жизнь! А иной раз тоска найдет, и молчит днями. Мы со старухой измаемся, сынов кличем — поблизости они, в городе же... Отмолчится, оттоскуется Васенька, а нам каково глядеть, как он иссыхает? Ломали мы со старухой головы, ломали и надумали: оттого Васенька тоскует, что из окна нашей квартиры лишь каменные стены маячат. Может, речку ему показать, может, утро раннее и душистое развеселит его глазоньки? Порешили мы домик купить на Енисее, чтоб летом Васенька дьшал речным запахом и радовался, чтоб гудели ему в окошко пароходы и светило ясное солнышко, чтоб тайгу видел на другом берегу, чтоб... чуял он, за что кровушку не жалел горячую и братья... тоже...

Разволновался старик, не вертлявился, как раньше, а лишь горестно покачивал головой:

— А где денюжек взять? У старших сынов — свои семьи и заботы... Тут целина объявилась. Надумали мы со старухой, чтоб поехал я и подзаработал. Ну, собрался, приехал. Огляделся и нашел жилку, не золотую, а мне посильную... Второй год приезжаю, мы уже и домик присмотрели и договорились о цене. Хороший домик, на берегу. Вот, поднакопилось денюжек...

Полез он в пазуху и вытащил узелок, сделанный из носового платка, зубами развязал его и, зажав дрожащими пальцами мятые-перемятые деньги, показал:

— Вот, денюжки, вот, не для корысти... для Васеньки... Я их, — вскочил старик, странно затоптался, в вытянутой руке показывая деньги, — я их... вот сжечь могу, не нужны они мне...

Тревожная тишина воцарилась в домике, никто не шевелился, словно каждый боялся, что нечаянное движение может порушить покой и будет тогда пасмурно на душе и стыдно смотреть в заплаканные глаза.

Наконец Глушаков шумно встал, простонал сквозь зубы, опираясь на стены, подошел к старику, посмотрел сверху — в задранное к нему плаксивое личико, отобрал и платок, и деньги, снова завернул их в узелок и отдал:

— Сохрани деньги, отец, они — святые... — Он улыбнулся: — Назови имя-отчество твое, до сих пор не познакомились, невежливо...

— Григорием Матвеичем кличут, — зачастил старик, торопливо пряча деньги. А проще — Матвеичем, привычней.

Он привалился к своему мешку, укрывая лицо, — содрогалась у него спина от беззвучных рыданий. Всем было неловко — свои заботы и огорчения показались мельче, необязательнее.

За дверью Володька стучал ногами — сбивал снег; ввалился он и быстро прикрыл дверь.

— Дядя Петя, — обратился он к Потапову, — двигатель глушить не будем? Не дай бог замерзнет масло в картере, потом не заведем.

Заметил Володька плачущего старика и напряженные позы путников: