Как закалялся дуб

Заплакал Понто и пополз, как израненный боец, к своей калитке. Благо, было до неё недалеко. Полз, плакал и думал: «Какой всё-таки сволочной этот мир. Что бы ты не сделал, что бы ни сотворил, найдётся какая-нибудь сволота, которой это не понравится. Ещё недавно все тебя хвалят, все тобой восхищаются, казалось бы, живи и радуйся. Ан нет. Обязательно найдётся какой-нибудь критик со здоровым молотком и этим молотком так тебя откритикует, что еле жив. И ведь нет у падлюки ни малейшего понимания, что ты не какой-нибудь осёл, а художник слова и что творчество твоё не терпит никаких рамок, никаких ограничений».

— Чтобы они сдохли, — всхлипывал Понто, доползая, наконец, до своей калитки. — Я вам, гады, отомщу, вам, садюгам, не сломить журналиста Понто, я не сдамся.

Утром следующего дня Буратино стоял у полицейского участка и смотрел, как синьор Стакани, находясь в благодушии, отдаёт распоряжения малярам и штукатурам, которые собираются ремонтировать его кабинет:

— Тэк-с, штукатурочку отколупнуть, новую положить. Да так, чтобы было любо-дорого и чтоб не пить мне, я вас, подлецов, знаю. Пока не побелите, чтобы ни грамма, — тут он обратил внимание на мальчишку. — А, это ты? А сегодня у тебя костюмчик похуже, чем вчера, — заметил Стакани, разглядывая знаменитые штаны Пиноккио.

— Вчерашний костюмчик по вашей милости пришлось чистить, — отвечал Пиноккио.

— Ничего страшного, почистишь, будет как новенький.

— Кстати, вы слышали, журналиста Понто избили неизвестные хулиганы, — начал Буратино.

— Знаю, — улыбнулся Стакани и, понизив голос, добавил: — Чему несказанно рад. Вот за это тебя и люблю, тут ты, конечно, молодец.

— Вы мне льстите.

— Нет. А чё ты ко мне заявился? Просто так, похвастаться?

— По делу.

— Какой же ты деловой, отдохнул бы, что ли. Опять какую-нибудь подлость замышляешь?

— Наоборот, иду на компромисс, ищу примирения. Хочу замирить с цыганом Николаем. Для чего прошу у вас разрешения для свидания.

— Ну, это не проблема, — сказал Стакани и позвал одного полицейского, чтобы тот проводил мальчишку в камеру с задержанным.

И пошёл Буратино по страшным коридорам с решётками, и гулким, холодным стоном отзывалось эхо на каждое слово, сказанное тут, и вспоминал наш герой, как сам провёл здесь одну ночь, и ёжился от страха. «Ни за что я сюда не вернусь, ни под каким видом», — думал мальчишка, глядя по сторонам. Наконец, полицейский открыл ему одну тяжёлую, скрипучую, железную дверь и предложил ему войти:

— Я тут буду, — сказал он, — когда захочешь выйти — стукни.

И захлопнул за Пиноккио дверь. Окошко в камере был маленькое, грязное, света оно почти не пропускало. Поэтому Буратино несколько секунд стоял не шевелясь, ждал, когда глаза привыкнут к полутьме. А когда глаза привыкли, он, наконец, разглядел согбенную фигуру старика, который с недобрым любопытством молча глядел на него.

— Здравствуйте, синьор Николай, — сказал Буратино.

— Чего пришёл? — спросил старик.

— Погутарить.

— Это ты нас сюда упрятал?

— Я, — отвечал Буратино, — надо же мне было себя от вас обезопасить, а то вы вон какой дедушка кровавый оказались.

— А пожар ты устроил?

— А вот пожар не я, — соврал Пиноккио, — вам, синьор Николай, дай волю, так вы на меня и пожар Рима, и пожар Москвы, и все остальные пожары спишете.

— Так чего надо тебе? — спросил старик.

— Пришёл предложить вам мир. Вы отзываете свой контракт, а я, в свою очередь, попытаюсь вытянуть вас из тюрьмы. Я мог бы вас без лишних хлопот убить. И это, честно говоря, было бы верное решение, но мне кажется, что хватит уже крови и ненависти.

Старик несколько секунд молчал, тяжело вздыхал, шевелил губами и, наконец, произнёс:

— Коней жалко.

— Каких ещё коней? — не понял Буратино.

— Кони у меня в пожаре сгорели. Хорошие кони, один гнедой чего стоил.

— Дедушка, о каких, к дьяволу, конях вы говорите, вам из тюрьмы выбираться нужно. Вы здесь умрёте очень быстро, а вы коней жалеете. Я пришёл сюда о людях вопрос решать, а синьор Николай о бедненьких конях печалится.

— Люди — что! Люди — они и есть люди, а конь — тварь бессловесная. Людей мне не жалко, они что крысы или жабы, кони добрые и преданные. И все погорели. Все пятеро. Охо-хо, грехи наши тяжкие, — вздыхал синьор Николай.

«А у дедка, кажется, маразм», — с некоторой разочарованностью подумал Буратино.

— А контракт я отозвать не могу, — вдруг произнёс Николай. — Я уже задаток дал два цехина и люди могут потребовать ещё два, когда работу выполнят. Так что, пацан, живи и бойся. Я бы и рад кончить эту возню, да уже не могу. Не могу я взять своё слово обратно, не так воспитан.

— Ну что ж, — сухо сказал Буратино, — не можете, так не можете. Я с этими, что подписались под контрактом, сам решу. А вы, в свою очередь, сами отсюда выбирайтесь, — он секунду помолчал. — Жаль, что вы не захотели пойти на встречу, я всё-таки надеялся на вашу мудрость.

— И правильно делал, — вдруг сказал Николай, — надоело мне всё это, я жене скажу, чтобы деньги тебе вернула. Ты ведь за этим пришёл?

— Да.

— А вот с лихими людьми, что контракт взяли, тебе самому решать придётся. А с тюрьмой мне самому. На том и порешим.

— Хорошо, — произнёс Буратино, — может, я могу вам чем-нибудь помочь?

— Можешь. Уходи отсюда, душно мне от тебя. Сухое у тебя сердце, деревянное, а глаза хитрые и лживые.

— Ну, всего хорошего, — сказал Пиноккио и стукнул в дверь.

Когда дверь уже открылась и мальчишка почти вышел, старик окрикнул его:

— Эй, парень!

— Да.

— Люди — жабы, — произнёс Николай, — а вот лошади мои на твоей совести, зря ты их убил.

— Дурак ты старый, — зло сказал Пиноккио, но так, что старик его не услышал, — вот прицепился со своими лошадями, дегенерат, — и уже громче добавил: — До свидания, синьор Никола й.

Буратино вышел из полицейского участка в неблагоприятном расположении духа. Но долго размышлять о разговоре со стариком он не стал, и тут же забыл всю эту ерунду про лошадей. И когда добрался, сказал:

— Лука, найди Пепе Альвареса. Скажи, что у нас в ближайшее время будет очень серьёзное дело. Пусть придёт.

— Ладно, — сказал Лука и пошёл искать Пепе.

А вот Рокко Чеснок ничего говорить не стал, он всё понял и без слов, и без лишних вопросов.