Страница 96 из 100
— Зачем же бить, — спокойно отвечал пацан, разматывая свёрток, — что мы, хулиганы какие, что ли? Нет, друг, мы — не хулиганы, мы людей не бьём, мы им возвращаем долги. Ну, иногда ещё учим уму-разуму, — в свёртке оказался здоровенный деревянный молоток.
— Мамочки, — всхлипнул Понто, увидев инструмент, — зачем же это..
— Держите его, парни, — скомандовал пацан, и двое верзил сомкнули руки-клещи на запястьях журналиста.
А ноги у бедолаги подкосились, и он безвольно стёк на землю:
— Не надо, ребята, не надо этого. Я же хороший, это всё обстоятельства, — скулил Понто.
— Понятное дело, — отвечал пацан, макая тряпку в луже и отжимая её, — был бы плохой, мы бы с тобой по-другому говорили бы. Ну, давай сюда ногу.
— Не надо, мальчик, чему тебя в школе учили? Разве такому? — страх на некоторое время придал силы журналисту, и он даже попытался брыкнуть пацана, но пацан увернулся, а один из верзил дал репортёру такой подзатыльник, что репортёрская шляпа улетела метра на два.
— Веди себя прилично, — строго сказал мальчишка, — что ты лягаешься, как жеребец кастрацией. С этими словами он ловко обмотал ногу журналиста мокрой тряпкой, — чем лучше будешь себя вести, тем быстрее пойдёшь домой.
— Как же я пойду, — разумно интересовался Понто, — если вы мне ногу сломаете?
— Не волнуйся, — успокоил его юный бандит, — мы тебе палочку приготовили, вон у забора стоит.
— А-а, — вдруг заорал журналист, и тут же один из державших его громил засыпал в открытый журналистский рот весомую горсть песка, видимо, приготовленную заранее. Зычный крик перешёл в шипящее бульканье, а потом и в кашель.
— Ай-ай-ай, — укоризненно сказал пацан задыхающемуся и плюющемуся журналисту, — как некрасиво, даже некультурно. Люди вокруг спят, а ты орёшь, как резаный.
Журналист, расплёвываясь песком, ничего ответить не мог, только таращил глаза.
— Ну, с Богом, — продолжал пацан, взял молоток двумя руками и врезал репортёру по голени.
Судя по реакции, весьма энергичной, Понто должен был взреветь, как раненый слон, но злополучный песок воспрепятствовал шумовому оформлению этой драмы. Попытки вырваться из стальных рук, державших его, не привели к желаемому результату. А мальчишка внимательно глядел на извивающегося Понто и задумчиво рассуждал:
— Я что-то не слышал, кость хрупнула или не хрупнула. Фернандо, ты не слышал?
— Я? Не-а. А ты ему ещё разок врежь, чтобы наверняка, — посоветовал Фернандо.
— Я вам говорил, что железный молоток надо было брать, — вставил Серджо.
Тут, выплюнув, наконец, остатки песка, журналист получил возможность говорить:
— Хрупнула она, хрупнула, — стонал он, — не надо больше бить.
— Ну, ладно, — нехотя согласился пацан, — поверим на слово, хотя вам, журналюгам, на слово верить нельзя, брешете вы много. Это у вас профессиональное.
— Сволочи вы, а не люди, разве так можно, — стоная от боли, ругался Понто.
— Ты бы поменьше лаялся, а то из тебя песка летит, как из хорошего песчаного карьера, — спокойно отвечал парень, стряхивая с себя песок.
— Может, ему ещё врезать, чтобы не ругался? По башке, — предложил Серджо.
— Не надо, это у него на нервной почве, — произнёс пацан, поигрывая молотком. — Давайте-ка лучше займёмся рукой.
— Какой ещё рукой, — взвизгнул Понто, — мы на руку не договаривались, только на ногу и всё. Я не признаю никакой руки, это произвол. Ногу сломали и ладно, а руку не троньте, мерзавцы. Не сметь трогать руку!
Он орал бы ещё долго о суверенитете и неприкосновенности руки, не найдись у Серджо ещё одной горсти песка. После чего журналиста ловко уложили на землю, вывернули ему правую руку, обмотали её всё той же мокрой тряпкой.
Удар был тихий, и в этот раз бандиты отчётливо слышали, как сломалась кость.
— Вот и всё, — сказал молодой бандит, сматывая тряпку со сломанной руки журналиста, — А тряпочку я, с твоего позволения, заберу, много у нас, знаешь ли, в городе непорядочных людей, на всех тряпок не наготовишься.
А журналист плакал, лежал на ледяной земле, плевался песком, по щекам его текли слёзы.
— Ты тут долго не лежи, — посоветовал ему один из верзил, — а то почки застудишь. А с почками знаешь как намаешься.
— Сволочи вы, — хрустя остатками песка на зубах, простонал Понто, — самые сволочные сволочи. Хуже вас сволочей не бывает.
— Бывают, — не согласился пацан.
— Я на вас в полицию пожалуюсь.
— Это как водится, жалуйся, — ответил мальчишка, уходя. За ним уходили его дружки.
— Гады вонючие, оборванцы, скоты! — кричал им вслед осмелевший Понто.
И зря, потому как пацан остановился, а затем стал приближаться к журналисту, и было в его приближающейся фигуре что-то зловещее. Конечно, Понто не мог рассмотреть что это, зато он это чувствовал.
— Мальчик, не надо, — произнёс он, — вы мне и так уже все органы покалечили.
— Обзываемся, значит? — с угрозой спросил пацан, останавливаясь рядом с лежащим на земле журналистом.
— Это шутка, — заверил его журналист, — никакие вы не вонючие и не скоты. Беру свои слова обратно, можно сказать, печатаю опровержение и приношу извинения за некорректную передачу фактов и изложение событий, не имевших место.
— Гады вонючие, говоришь, — не унимался пацан.
— Нет, нет, я.. — договорить ему не дал хороший пинок в рёбра.
— Уй, — вскрикнул Понто.
— Вот тебе и «уй», — передразнил его пацан, — это тебе, морда репортёрская, за гадов вонючих — ещё один пинок. Это тебе за меня, пятисольдового — ещё один. Это за маму мою и советы для неё.
— Какой же ты злопамятный мальчик, — простонал Понто, с трудом переводя дух.
— А это, — ещё один пинок, — всем журналистам мира от меня лично.
Сделав дело, пацан снова пошёл в темноту, а хныкающий от боли Понто из последних сил прокричал вслед:
— Реакционер, душитель свободы слова.
Он кричал ещё что-то, но бандиты уже этого не слышали, они неслабо промёрзли, ожидая жертву, и теперь энергично шагали к своему сараю на берегу моря спать. А представитель мировой прессы остался один лежать на земле. Холодно было ему и болело всё у него. Да ещё в туалет хотел он зверски. А на небе луна-зараза лыбится без всяких признаков сострадания к демократии и свободе слова. Всё равно ей, бледнолицей. А кругом тишина, даже собаки не лают, замёрзли, наверное.