Как закалялся дуб

— Молчать, сволочь! — крикнул околоточный, чувствуя, что теряет контроль над ситуацией. — Ты у меня эту извёстку жрать будешь вместе со своим дружком Понто.

— Да слезьте вы со стола, наконец, не будьте идиотом, — сурово посмотрел на него мальчишка, — не дай Бог, ещё подчинённые заглянут, а вы, как ресторанная девка, тут на столе выплясываете.

— Подлец, убью! Всё, готовься, сейчас я тебя буду убивать, — с этими словами околоточный направил пистолет на мальчишку.

Но этот маленький наглец даже и ухом не повёл. Он спокойно снял с себя пиджак и стал критически осматривать его со всех сторон, раздосадовано цокая языком и качая головой.

— Сейчас убивать буду, — напомнил Стакани, — ты что, не слышишь меня, что ли?

— Да слышу, слышу, — заверил его мальчик, не отрываясь от своего занятия.

— А что же не готовишься, паскудник? — возмутился околоточный.

— Потому что не убьёте вы меня.

— Не убью⁈ — заорал околоточный.

— Не-а, патроны у вас кончились.

— Патроны кончились⁈

— Прекратите меня всё время переспрашивать, что за манера такая, — сказал Буратино, отрываясь от пиджака. — И ради Бога, слезьте со стола, а то в побелке вы напоминаете мне парковую скульптуру.

— Ах, патроны кончились, — произнёс Стакани, вытряхивая из револьвера пустые гильзы, — я тебе покажу, как патроны кончаются.

И тут околоточный действительно убедился в том, что в барабане пистолета остались только тёпленькие и красивенькие, но абсолютно безопасные гильзы.

— Эх, ма, — раздосадовано сказал он, — патроны кончились, а как хорошо всё начиналось.

— Это да, — согласился Буратино, оглядывая кабинет, — начиналось всё на редкость живописно. Ну, ничего-ничего, побелите, отштукатурите всё, всё будет нормально. Кстати, косяк двери треснул.

— Да, — сокрушенно вздохнул полицейский, слезая со стола, — косяк-то треснул, а вот ты живёхонький остался. Обидно.

— Да не расстраивайтесь вы так, — успокоил его Пиноккио, — значит, не пришло ещё моё время.

— А жаль, — околоточный уселся в кресло и подпёр рукой голову. Весь его вид говорил о тоске и душевной опустошённости. — Боже мой, — с горечью говорил полицейский, — куда катится этот мир, куда приведут его эти озверевшие акулы так называемого пера? У человека не остаётся права на ошибку. Стоит ему оступиться — и всё.

— Что вы причитаете? Объясните, наконец, что случилось?

— А ты не читал ещё? — произнёс полицейский, протягивая газету. — Почитай.

Буратино взял газету и первое, что он в ней прочёл, было название статьи: «Тупость и непрофессиональность, или подлость и предательство».

— Это о вас? — поинтересовался Пиноккио, показывая заглавие околоточному.

— Читай, — сухо ответил тот.

Буратино начал читать. Честно говоря, стиль и язык журналиста Понто ему не нравился, да и статейка по сути и смыслу была тоже так себе. Но, надо признаться, журналист владел некоторой языковой забористостью. Например, Буратино отметил выражения: «тупоглазый взгляд околоточного», «лохмоногий сатир в полицейском мундире», «бревноголовые помощники тупоголового кретина», «головозадые борзые околоточного», «флегмопсихованный Стакани» и прочие яркие фразы, которые, в общем-то, не скрашивали не очень талантливое творение журналиста.

— Ну что? — нетерпеливо спросил околоточный, глядя, как Буратино откладывает газету.

— Вы знаете, что я заметил, — начал Пиноккио.

— Что? — спросил Стакани.

— Большинство журналистов невежественны и бесталанны. Толковых и грамотных публицистов очень и очень мало.

— Ради Бога, — поморщился полицейский, — не надо этих интеллигентских разговоров.

— Я всегда думал, — продолжал Буратино, — почему так? Почему? Мне это не давало покоя. А сейчас я всё понял. Поглядите на эту статью.

— Читал я уже три раза, подлость какая-то, — ответил Стакани.

— Я не об этом. Так вот: что присутствует в этой работе? Ничего, ругань одна. Ни осмысления событий, ни прогнозов, ни знания материала. А отсутствие мысли заменяется всезахлёстывающим пафосом и другой важностью поднимаемых проблем.

— Я этого ублюдка Понто..

— Понто здесь не причём, — перебил полицейского Буратино, — это проблема журналистики в целом. К примеру, я с любопытством и интересом читаю статьи экономиста, пишущего об экономике, или шахматиста, пишущего о шахматах. Но из кого, позвольте вас спросить, набирается журналистский корпус?

— Из сволочей, я бы их..

— Правильно, из гуманитариев. И представьте себе, что может написать о проблемах современной науки человек, который не в состоянии извлечь кубический корень из двадцати семи.

— Да сволочи они, убивать..

— Правильно, ничего не сможет написать толкового, но будет пытаться. Невежество, скажу я вам, первый бич современной журналистики. К сожалению, это своё собственное невежество благодаря средствам информации они несут в массы, не заботясь о том, что плодят новых невежд.

— Я бы этого Понто..

— И это ещё не всё. К моему и вашему, синьор Стакани, сожалению, невежество — первый, но не самый страшный бич журналистики.

— .. чтобы зубы..

— А самый страшный — тщеславие. Тщеславие и эгоцентризм. Журналисты, к сожалению, ущербны по своей сути.

— Да хуже. Я бы их..

— Дело в том, что они психологически неуравновешенны. Им вечно нужны жареные факты. Вы спросите почему?

— Да я прекрасно..

— Я вам отвечу. Это способ прославиться. Для них это единственная возможность проявить себя и обрести признание. Понимаете? Им нужно признание, которое подавит их внутренние комплексы, одним из которых является невежество, которое они осознают. А болтовня о социальной важности их дела и всякие гражданские позиции — это только ширма.

— .. вот как дал бы по башке..

— Они — не подлецы, они просто слабые, мелкие людишки, которые нуждаются в публичном подтверждении необходимости своего существования.

— Да уж слабые. Этот сволочь Понто мне так треснул..

— Я не об этом, я о духовной слабости. Вот взять, к примеру, вас.

— А я-то что?

— Да, вас, вы — человек необыкновенно сильный.

— Ну, в молодости я, конечно, гири поднимал, — согласился Стакани, — мы, знаешь ли, спортом..

— Морально сильный. В вас присутствует сила духа. Честно говоря, я не могу понять то ли мундир вас делает таким, то ли такие, как вы, предпочитают мундир. В принципе, это и неважно. Важно другое: если у меня будет сын, я бы хотел, чтобы он был похож на вас.

— На меня? — искренне удивился Стакани и тут же взял себя в руки, расправил плечи, выпрямился и даже стряхнул крошки штукатурки со стола.