Как закалялся дуб

Крупная пуля, пролетев над головой у мальчишки, врезалась в стену, разбросав куски штукатурки по всему кабинету. Воздух наполнился дымом пороха и побелкой. Не прошло и секунды после выстрела, как на пороге кабинета появились несколько полицейских. Они с любопытством оглядывали новый интерьер кабинета.

— Молчать! — предвосхитил все вопросы подчинённых околоточный. — Вон отсюда.

С этими словами он прицелился в своих полицейских, и те моментально испарились, прикрыв за собою дверь.

— Итак, продолжим, — сказал Стакани, прицеливаясь в мальчишку.

«Мамочки, — задыхаясь от побелки и дыма, думал Буратино, — вот так я попал, как кур во щи.»

— Синьор Стакани, — начал он вкрадчиво, — а может, мы не будем сегодня играть в игру «Ковбой и пианист»? Может, поговорим о делах?

— Молчи, морда носатая, — сурово сказал полицейский. После чего взвёл курок и стал тщательно целиться пацану в живот.

— Не надо, — предупредил Буратино, — это незаконно.

— Зато очень и очень больно, — сказал Стакани.

— Вас посадят.

— Самооборона, — произнёс околоточный, щуря левый глаз, — причём вынужденная.

— Так у меня нет оружия, от кого вы защищаетесь? От несовершеннолетнего? — пытался вразумить его Буратино.

— Оружие будет, — пообещал Стакани, — потому как ты всем известный налётчик-бандит по кличке Буратино.

— Вы меня переоцениваете, — скромничал Пиноккио.

— Нет, милый мой носатый негодяй, я тебя оцениваю верно, — рассуждал полицейский, — это я раньше тебя недооценивал, а сейчас я вижу тебя насквозь, хитрого гада.

— Да что случилось? Объясните ради Бога.

— Хорошо, — согласился Стакани, — перед смертью ты имеешь право знать, за что тебя убью.

С этими словами околоточный полез в ящик стола. Причём делал он это, не сводя с Буратино ни глаз, ни пистолета. И достал оттуда почти пустую бутылку коньяка, а затем и газету. Достав газету, он положил её перед мальчишкой и сурово спросил:

— Что это?

— Видимо, газета, — неуверенно произнёс Буратино.

— Я и без тебя, подлеца, вижу, что это газета, а не одеяло какое-нибудь. Издевается ещё, жулик! Я тебя спрашиваю, что в этой газете написано?

«Понто — подлец, видимо, сильную статейку написал, — догадался Буратино. — Да такую сильную, что этот псих меня пристрелит сейчас».

— Извините, синьор Стакани, — вежливо произнёс он, — но мне отсюда не разглядеть, что там написано.

— Не разглядеть! — загадочно сказал Стакани и пальнул из пистолета во второй раз.

Пуля выбила из стены ещё килограмм штукатурки, а Буратино испуганно отпрыгнул в сторону и оглох на одно ухо. Неуклюжий прыжок мальчишки вызвал непосредственную, даже детскую радость у околоточного.

— Ага, — весело крикнул он, — козлом сигаешь? Сигай, сигай, олень горный. Будешь, скотина, знать, как такие статейки варганить, падлюка.

Сказав это, он снова выстрелил из пистолета. На этот раз выстрел вышел, на удивление, эффектным. Непонятно, каким образом пуля срикошетила от стены и ударила в потолок, обрушивая кучи побелки, как на стрелявшего, так и на Пиноккио. А бедный Пиноккио заткнул уши пальцами и от страха не соображал, что происходит. А вот Стакани ситуация, видимо, нравилась.

— Ага, — крикнул он во второй раз и даже залихватски свистнул свистом старого разбойника с большой дороги. Свистнул и опять пальнул из пистолета. — Страшно? — орал околоточный. — Обделался уже, небось? Это хорошо, это очень хорошо. Хоть перед смертью, подлец, поймёшь, как над порядочными людьми издеваться, как свои поганые статейки рисовать. Я ещё и до Понто доберусь. Ох, он у меня скособочится, ох, скукожится. Это я вам как «здрасьте» обещаю.

Весь этот шум и гам, свист и пальба, происходившие в кабинете околоточного начальника, производило на всех присутствующих в полицейском участке неизгладимое впечатление. Все, даже законченные дебоширы, притихли и прислушивались к пугающим звукам, доносившимся из кабинета. Прислушивались и только головами качали. А один известный дебошир Скварели спросил у полицейского:

— Эй, Позолини, а что это там происходит?

Розовощёкий и крепкий Позолини сурово посмотрел на него и ответил:

— Синьор околоточный проводит воспитательную работу с населением.

— Зверюга, — сказал Скварели, отходя от решётки.

— Будешь лаяться — будешь следующим, — пообещал Позолини.

— Да я это так, не подумав, — замялся дебошир и притих.

А в кабинете продолжался ураган. Синьор околоточный распалился так, что вскочил на стол, весь яростный, бледный, мундир расстёгнут, в одной руке револьвер, в другой бутылка с остатками коньяка, как граната. А в воздухе побелка кружится, дым серый пластами и штукатурка кругом. А у околоточного глаза горят, ус дёргается:

— Статейки писать, гады? Я вас, писателей поганых, да по мордам, за патлы, да об стенку, об стенку, — он тряс гранатой-бутылкой. — Ишь что удумали, пустобрёхи. Колебать устои власти? На кого языки свои поганые подняли? На меня? Да я — это закон! А вы кто? Тараканы! Я вас вот так, вот так, — он кинул бутылку в стенку, и та брызнула осколками и каплями коньяка. После чего околоточный безжалостно пнул сапогом воздух. — Я вас вот так, — он пальнул из пистолета в другую стенку. — Я вас, собак вонючих, по-всякому, сволочей, мерзавцев!

«Мамочки, мамочки, — шептал Пиноккио, не понимая, снится это всё ему или ему так страшно, — мамочки, когда всё это кончится? Уйду ли я отсюда живым?» А бесноватый околоточный продолжал бесноваться на письменном столе:

— Писаки, падаль, крысы, ничтожества, трусы, вонючки, нелюди, подлецы. А-а, всех вас, всех ко мне в кабинет и молотком, да по пальцам, да по пальцам, чтобы в следующий раз неповадно было. Слышишь, негодяй? Не-по-вад-но!

Последние слова явно адресовались перепуганному мальчишке, и сопровождал их ещё один выстрел. После чего вдруг с нашим героем произошла метаморфоза. Испуганный, забившийся в угол Буратино вдруг воспрянул, как легендарная птица Феникс. Он спокойно вышел из угла на середину комнаты, отряхивая чужой, опять заимствованный пиджак, и произнёс укоризненно:

— Поглядите, что вы сделали с моим костюмом. Вернее, это даже не мой костюм, я его у человека взял. Напрокат, между прочим.

— Подлец, ну, подлец, — восхитился Стакани, видя такую выдержку и хладнокровие. — Да я тебя..

— Слезьте со стола, синьор Стакани, — продолжал Буратино, пытаясь отряхнуть брюки, — Ну ты погляди! Ну весь в побелке.