Как закалялся дуб

— Это возмутительно, — возмутился синьор в котелке, — деньги берут бешеные за такую невинную малость. И главное: деньги берут, а туалеты не строят. Ответьте мне, как налогоплательщику, где в нашем городе туалеты?

— Ой, только вот не надо вот этого, не надо. Не надо политического экстремизма, — околоточный даже помахал указательным пальцем перед прутьями, за которыми находился разбитый нос синьора. — В нашем городе — три! — синьор Стакани сделал акцент на этой цифре, чтобы вся грациозность и масштаб городского туалетостроения дошли до заключённого. — Три общественных туалета. На рынке — раз, — околоточный стал загибать пальцы, — на вокзале — два, в порту — три. Вам мало?

— А если я не был на базаре, в порту или на вокзале?

— Не смейте свинячить нигде, где это не положено.

— А что же мне лопнуть, что ли? — продолжал злиться синьор в котелке.

— Позвольте заметить, — вставил дежурный, — лопанье в общественном месте — акт, законом не преследуемый, и штраф за это не полагается. А вот за исправление естественных потребностей — штраф десять сольдо.

— Вот, — околоточный важно поднял палец к небу. — Это закон! А у вас, кстати, как у всякого порядочного человека, был выбор, сударь мой, либо свинячить, либо.. — тут синьор Стакани задумался, так как не знал, что можно противопоставить в данной ситуации слову «свинячить».

— Либо лопнуть, — договорил за околоточного оппонент.

— А, может, даже и лопнуть, — с пафосом произнёс синьор Стакани, — но с достоинством. С достоинством!

— Боже мой, какое ханжество! — возмутился синьор в котелке. — Вы-то сами думаете, что говорите. Как это можно обмочить штаны с достоинством?

— А вот и можно, — упрямствовал Стакани.

— О, ханжество, ты лицемерию сестра. Ум изворотливый толкует догмы и законы, сам в похоти и страсти преступая их. Но бдителен и строг ко всем, кто их преступит так же.

— Прекратить! — рявкнул околоточный, свирепо выпучив глаза.

— Вот так всё время, доложу я вам, — заметил дежурный полицейский, — как начнёт гадости про выи говорить, так аж мурашки по коже.

— Вы мне тут про ханжество и преступление законов не намекайте, — зашипел Стакани, — поглядите на него, каков гусь! Сам мочится, где вздумается, а сам ещё намекает, наглость какая! Платите десять сольдо штрафа или получите у меня пять суток.

— Но у меня нет при себе денег, — произнёс пузатый синьор. — Отпустите меня домой, и я вам принесу.

— Стыдно, синьор, — с долей презрения заметил околоточный, — безобразничаете, намекаете гадости разные, а сами денег не имеете. Стыдно!

— Даю вам честное благородное слово, что вернусь с деньгами, — уговаривал пузатый.

— Люди, которые мочатся, — с пафосом заметил околоточный, — благородства не имеют!

Эта фраза буквально взбесила арестованного, его лицо побагровело, он обеими руками взялся за решётку, стал трясти её и заорал:

— Я не позволю! Я не позволю вам меня оскорблять, вы сами сукин сын!

Это последнее замечание вряд ли сошло ему с рук, но в эту секунду томившийся у решётки Фернандо увидел Буратино и закричал ему обрадовано:

— Синьор Буратино, мы здесь!

Все участники дискуссии, включая задержанного синьора, уставились на мальчишку. А мальчишка своими ясными глазами смотрел только на околоточного и дружески ему улыбался, как старому приятелю, и даже сделал ему загадочный знак рукой. Синьор же околоточный уставился на Пиноккио с немалой долей удивления, потом удивление сменилось негодованием, а негодование плавно перетекло в радость. Синьор Стакани даже притворно взмахнул руками и в притворной радости произнёс:

— Какими судьбами?

— Да вот зашёл, — продолжал улыбаться Пиноккио, — шёл мимо, дай, думаю, зайду, проведаю его благородие.

— Ну-ну, проходите, что же в дверях встали, синьор Буратино, — изображал из себя радушного хозяина околоточный. — Вам клетку сразу отворить или сначала со мной в кабинете поговорите?

— Лучше в кабинете, если, конечно, я не отнимаю у вас времени.

— Ну, что вы, синьор Буратино, как можно? Как такой человек, как вы, может отнимать время, да и не занят я совсем. Так, болтаю со всякими прохиндеями.

— Я попросил бы вас, сударь, выбирать выражения, — обиделся пузатый.

Но околоточный даже не обратил на него внимания, он вежливым жестом пригласил Пиноккио к себе в кабинет, предупредительно раскрыв перед мальчишкой дверь.

— Синьор Буратино, — пожаловался вдогонку Серджо, — они нас били.

Буратино сделал братьям знак, означавший: «Спокойно, ребята, я всё улажу». И они с околоточным скрылись в кабинете.

— Ну те-с, — радостно потирал руки его благородие. — Вот ты мне и попался.

— А зачем я вам? — невинно спросил мальчик.

— Зачем он мне? — восхитился выдержкой Буратино синьор Стакани. — Сама невинность! Он ещё спрашивает: зачем он мне? Да-с, а ты, синьор Буратино, далеко пойдёшь, если я тебя, конечно, не посажу.

— А на что? — наивно спросил Пиноккио.

— Как это на что? — не понял полицейский.

— На что вы меня посадите? — пояснил мальчик.

Такая постановка вопроса поставила околоточного в тупик, и он спросил слегка раздражённо:

— В каком смысле, на что я тебя посажу?

— Ну, как же, — недоумевал Буратино. — Вы только что изволили сказать, что вы меня на что-то посадите, а на что вы меня посадите — вы сказать не изволили. Вот, к примеру: я тебя посажу на лавку. Или я тебя посажу на стол. Или я..

— Молчать! — рыкнул околоточный и врезал кулаком по столу. — На кол я тебя посажу, вот на что.

— На кол? — охнул Буратино, хватаясь за сердце. — Разве это законно?

— Закон — это я! — заявил околоточный.

— Понятно, а не могли бы вы немного повернуться в профиль, лицом к окну? — говоря это, Пиноккио стал внимательно смотреть в лицо околоточного.

— Это ещё зачем? — настороженно спросил тот, но, тем не менее, выполнил просьбу.

— Не похож, — задумчиво произнёс Буратино, даже приставая со стула, чтобы лучше рассмотреть. — Нет, не похож.

— На кого не похож? — спросил Стакани.

— На Людовика.

— На какого ещё Людовика? — начинал злиться офицер. — Ты что, надо мной издеваешься?

— Да нет, просто вы не похожи на того самого Людовика, который говорил, что государство — это он.

— Молчать! — заорал околоточный и снова врезал бедняге-столу. — Ты что, сюда издеваться пришёл?

— Нет, что вы, я по делу.

— По какому ещё делу? — спросил офицер, ожидая нового подвоха.

— Я ребят хотел забрать.

— Каких ещё ребят? Уж не тех ли, что цыганку на базаре изуродовали?