Страница 43 из 100
— Да ещё бы ты припоминал, ты как в свой учебник глазами впендюришься, так ничего больше и не видишь.
— А, вспомнил, — не выдержал Буратино и засмеялся, — я это в туалете видел на стене.
— Что это? — сурово сдвинул брови Рокко.
— Надпись «Колабриум Плохоговорящий». Но я не подумал, что это про тебя.
Лука и Пиноккио засмеялись.
— Во-во, хихикайте над товарищем, — надулся Рокко. — Его гад учитель в самое сердце, можно сказать ранил, одноклассники в туалете всякие «калабриумы» пишут, а вы хихикайте давайте.
— Не обижайся, Рокко, — вытирая слёзы, сказал Буратино. — Ерунда это всё.
— Ага! Для тебя, может быть, и ерунда, а я с этой наглостью учительской и произволом мириться больше не буду. Это же надо быть таким садистом! Тебе, дураку, детей для чего доверили? Для того, чтобы ты ученикам всякие дурацкие клички давал? Нет! Тебе меня доверили, чтобы ты меня учил. Вот и учи меня. Я, между прочим, цветок жизни. А если обзываться будешь, я тебя вечером подкараулю и в живот шилом пырну, потому как я есть будущее нашей страны, — философствовал Чеснок.
— Будущее страны? — восхитился Лука. — А я тогда кто?
— А ты сорняк и позорное прошлое, потому как в школу не ходишь совсем, — смеясь, ответил ему Рокко.
— Это почему я позорное? — не стал смеяться Крючок.
— Потому что ты жулик и вор малолетний. И, окромя напёрстков и дынь с базара, у тебя никаких горизонтов, — продолжал Рокко.
— А у тебя, можно подумать, есть горизонты, Плохоговорящее, — обиделся Лука. — А считаешь ты медленнее меня, хоть и в школу ходишь.
— Короче, ребята, один я из нас нормальный, — сказал Пиноккио, смеясь.
— Ну да, — согласился Чеснок, — мы с Лукой, конечно, может быть, и недоделанные, зато мы-то лошадей цыганских не режем. А резанье лошадей — вещь подозрительная, может, ты — лошадиный маньяк.
— Ладно, весело с вами, — сказал Буратино, — но мне лясы точить некогда, мне надо ребят выручать.
— Давай-давай, — саркастично заметил Рокко, — только смотри, чтобы тебя выручать не пришлось.
— Не каркай, — ответил Буратино и пошёл.
Мальчишки несколько секунд смотрели ему вслед, и Лука сказал:
— Прямо в лапы полиции пошёл, отчаянный он.
— Да уж, — согласился Чеснок.
А Пиноккио, дойдя до околотка, остановился невдалеке, решил подождать, пока утихнет душевное волнение, так как в душе у него бесновался демон. А демон хитрый. Он то оденет на себя личину осторожности, то маску жалости и шепчет: «И куда же ты, мальчик, на смерть свою, на погибель идёшь? Ждут там тебя мордастые беспощадные полицейские и кровожадный околоточный. Вот как он обрадуется, увидев тебя, как будет приплясывать и руки потирать от удовольствия. А казематы там тёмные, а матрасы с клопами и одеяла тонкие, зато вши и гниды толстые, упитанные. А ты идёшь, дурень дурнем, и о погибели своей не знаешь. Остановись, одумайся, на кой сдались тебе эти два дебила, они — карты битые, они своё дело сделали».
Но душил в себе этого демона наш герой, беспощадно душил, так как знал имя его. А имя у него — страх. Но трезвая мысль вселяла в Пиноккио уверенность, он думал: «Оно, конечно, ничего плохого с братьями не случится. Ну, осудят их на год, на два. Ну, отсидят они. Но без них я себя буду чувствовать неуверенно. Да и как вырастит моя репутация, если я их из тюрьмы выручу⁈»
Два этих слагаемых перевесили и страх, и осторожность. И пошёл наш герой, задушив демона, походкой твёрдой, а уверенность ему придавала тяжёлая гора медяков, что сжимал он в кулаке. Пиноккио открыл дверь, и в нос ему ударил знакомый неприятный запах немытых человеческих тел, в изобилии потреблявших алкоголь. Эти тела, как обычно, были определены за решётку и в основной своей массе вели себя спокойно. Некоторые из них, спокойно упав на пол, отдыхали, другие пьяно пытались уцепиться тощими задами за узенькую скамейку у стены. Но некоторые тела, напротив, были возбуждены.
Два вовсе не пьяных человека, Серджо и Фернандо, прилипли к решёткам и, ничего не говоря, таращились на полицейских, снующих по околотку. Также к решётке прилип ещё один синьор. У синьора было огромное пузо, расквашенный нос и шляпа-котелок. Он платком вытирал кровь с лица и вопрошал, особо ни к кому не обращаясь:
— Я вам что, гамадрил конголезский, в клетке меня держать, с вот этими гориллами, — синьор явно намекал на Серджо и Фернандо, — это во-первых, а во-вторых.. А во-вторых.. — синьор, видимо, забыл, что должно быть во-вторых, он некоторое время озирался, ища подсказки, и вспомнил, — а, да! Дайте мне коньяка или мадеры, на худой конец.
— Вот я тебе сейчас дубинкой дам, а не коньяка, — беззлобно пообещал один из полицейских.
— О, дайте, дайте мне свободу! — басом запел синьор. — Я свой позор сумею искупить!
— Ты свой позор сможешь искупить только десятью сольдо штрафа, — прозаично заметил дежурный полицейский, — как искупишь, так сразу дадим тебе свободу.
— О, алчности сыны, вам имя Корыстолюбие и золото ваш крест, ему вы гнёте выю и падаете низ. Вы кровь из жил людских всю высосать готовы, лишь только б в золото она бы обернулась, — пузатый синьор декламировал стихи со страстью, и в месте, где речь шла про кровь, он всем присутствующим продемонстрировал свой окровавленный платок.
— Вы, синьор, давайте-ка тут не преувеличивайте, — сухо заметил полицейский, — мы никакому кресту никакие выи не гнём. А золота нам никакого не нужно, а нужны обыкновенные медные десять сольдо, чтобы вы в следующий раз мочились в отведённых для этого местах. Вот так-то вот.
— А если таких мест поблизости нету? — возмутился пузатый синьор.
В эту минуту из своего кабинета быстрым шагом вышел околоточный и с присущей ему энергичностью тут же вступил в дискуссию:
— Так-с, что такое?
— Да вот, — пояснил ему дежурный, — синьор помочился в непредусмотренном месте, а сам говорит, что мы золоту выи гнём.
— Что такое? — околоточный не по-доброму прищурился и поближе подошёл к клетке, чтобы рассмотреть наглеца. — Вы, любезный, на что намекаете? В каком таком плане мы выи гнём?
— А зачем вы требуете штраф? — не испугался пузатый синьор, он, вообще, был человеком боевитым и понравился Пиноккио. — Ответьте мне, раз вы не гнёте, зачем вам штраф?
— А зачем вы мочитесь, где ни попадя? — не смутился околоточный.
— А что же мне, лопнуть, что ли?
— А что же, мочиться, где заблагорассудится?
— А что, лопнуть, что ли?
— А что же, мочиться, что ли?