Страница 47 из 57
Та, что вернулась чужим лицом
Белая дверь назвала первого лжеца.
И имя не прозвучало.
Оно не понадобилось.
Вся украденная ночь стояла перед ними, прозрачная и страшная, как морозный узор на стекле: маленькая Сайра у порога, Бренн Ост с печатью в руке, его губы, произносящие слова, от которых ребёнок перестал верить в отца. Никто не мог сделать вид, что не услышал. Никто не мог назвать это шёпотом замка или детским сном. Дверь открыла не видение — свидетельство.
Бренн отступил ещё на шаг.
Всего на шаг, но Ника заметила: впервые канцлер не рассчитал расстояние до выхода. Его плечо коснулось стены, и стена ответила глухим стуком, словно замок сам напомнил ему: уходить теперь некуда.
Эйвард стоял неподвижно.
Слишком неподвижно.
Ника видела, как напряглись его пальцы, как серебро в глазах потемнело до грозовой стали, как тень за его плечами расправилась не полностью, а только намёком — огромная, крылатая, с рваными краями. Воздух рядом с ним стал тяжелее. Стражи Совета побледнели, но не сдвинулись с места: или им было страшнее Бренна, или они просто не понимали, что происходит с человеком, у которого на глазах вытащили из памяти кость, годами сидевшую внутри.
— Ты сказал ей, что я ушёл, — произнёс Эйвард.
Голос был тихим.
Ника хотела бы, чтобы он крикнул. Крик был бы живее, безопаснее, понятнее. Но эта тишина в его голосе была не спокойствием. Это был лёд над чёрной водой.
Бренн выпрямился.
— Я сказал то, что было необходимо для удержания клятвы.
— Ты сказал моей дочери, что я её бросил.
— Наследница должна была принять защиту Совета.
Эйвард сделал шаг к нему.
Белая дверь дрогнула. Не закрылась, не открылась шире, только предупреждающе качнулась, как пламя перед ветром. Сайра на кровати тихо всхлипнула, и этот маленький звук остановил Эйварда вернее любой стены.
Ника увидела, как он с усилием перевёл дыхание.
Не ради Бренна.
Ради неё.
Ради Сайры, которая смотрела на него широко открытыми глазами, ещё не понимая, можно ли верить проснувшемуся миру.
— Папа, — прошептала девочка.
Эйвард повернулся к ней сразу.
— Я здесь.
— Не становись страшным.
Эти слова ударили по коридору сильнее, чем обвинение Бренна.
Эйвард побледнел.
Ника почувствовала, как в груди что-то сжалось. Ребёнок не просил наказать. Не просил мстить. Она просила отца не превратиться в того, кого ей годами подсовывали вместо правды.
Эйвард закрыл глаза.
Когда открыл, тень за его плечами стала меньше. Не исчезла — нет. Она всё ещё была там, как сдержанный зверь. Но он удержал её.
Бренн заметил это. И тут же попытался вернуть себе голос.
— Видите, милорд? Наследница нестабильна. Пробуждение уже искажает её восприятие. Если она полностью проснётся до снятия клятвы, замок признает её опасной для сердца рода. Тогда не Совет, а сам дом поглотит то, что считает угрозой.
Руна тихо ахнула у стены.
Тарвин побледнел, но не отвёл взгляда от Бренна.
Ника сжала три молчащих ключа. Теперь они звучали внутри ладони едва уловимым дыханием, будто были не предметами, а тремя частями одного решения. Первый — найденный у пустых крючьев. Второй — рядом с Нивеей в невозможной детской. Третий — из кольца Ортии, из чужого лица Арисы, из тайны, которую та носила на пальце как украшение.
— Что значит “сердце рода”? — спросила Ника.
Бренн посмотрел на неё почти с благодарностью, словно ждал именно этого вопроса.
— Основание замка. То, что держит дом Морн живым. Наследница связана с ним сильнее любого из нас. Если она проснётся неправильно, её сила станет разрывом. Замок закроется вокруг неё, чтобы сохранить себя.
— Красиво говорите, — сказала Ника. — Почти можно забыть, что это вы первым солгали ребёнку.
Его лицо осталось ровным.
— Я солгал ради порядка.
— Нет. Вы солгали, чтобы она перестала ждать отца и начала принадлежать вам.
Бренн сделал шаг к ней, но белая дверь тихо щёлкнула. На её поверхности проступили три замочные скважины, и канцлер остановился.
Ника поняла: дверь больше не скрывает правила. Она слушает.
Ортия стояла у кровати, не двигаясь.
После того как Сайра назвала её Арисой, с ней словно что-то произошло. Маска леди Лайс держалась, но уже не так безупречно. Ника видела трещины: слишком сжатые губы, побелевшие пальцы, взгляд, который то падал на девочку, то метался к Эйварду, то возвращался к Бренну с ненавистью, спрятанной глубже страха.
— Ариса, — сказал Эйвард.
Она резко повернулась.
— Я просила не называть меня так.
— Ты не в положении просить.
На её губах мелькнула кривая усмешка.
— Вот теперь я слышу мужа, которого помню.
Эйвард вздрогнул, будто она ударила его не словом, а ладонью.
Ника сделала шаг вперёд, сама не понимая, зачем. Наверное, чтобы оказаться между ними не телом, а голосом. Она боялась, что сейчас одна старая боль столкнётся с другой, и Бренн только этого ждёт.
— Почему Сайра назвала вас тётей? — спросила она.
Ортия медленно перевела на неё взгляд.
— Потому что дети иногда помнят то, что взрослые переписывают в родовых книгах.
— Тогда скажите прямо.
— Прямо? — Ортия тихо рассмеялась. — В этом доме? У белой двери? Перед человеком, который годами считал себя вдовцом и отцом, а теперь не знает, какую часть своей жизни ему разрешили оставить?
Эйвард сделал шаг к белой комнате.
Дверь не оттолкнула его, но на пороге вспыхнула тонкая серебряная линия.
Ника резко сказала:
— Не надо.
Он остановился.
Ортия заметила это. В её глазах мелькнуло что-то болезненно-острое.
— Уже слушаетесь ключницу?
— Она хотя бы говорит, чтобы спасти ребёнка, — ответил Эйвард. — Ты зачем открыла дверь?
Ортия посмотрела на Сайру.
Девочка лежала тихо, но глаза её не закрывались. На щеках почти не было цвета. Белая комната вокруг неё светилась всё холоднее, и Ника с ужасом видела: чем дольше они спорят, тем прозрачнее становится покрывало на кровати, будто сама детская начинает превращать всё внутри в память.
— Потому что Бренн пришёл бы на рассвете, — сказала Ортия. — С печатями Совета, со стражей, с правом хранителя. Он забрал бы её не как девочку, а как угрозу. Я разбудила её раньше.
— Неправильно, — сказала Ника.
Ортия резко посмотрела на неё.
— Да. Неправильно. Потому что правильной двери у меня больше нет.