Страница 3 из 57
Он повернулся первым. Не жестом пригласил — приказал самим движением. Тарвин кивнул двум стражникам, и те заняли места позади Ники. Ей оставалось либо идти, либо снова устроить сцену на глазах у всех. Сцена ничего бы не изменила. Это она уже поняла.
Она пошла.
Подол платья шуршал по камню. Ключи били по запястью, и с каждым шагом их звон казался громче. Проход из зала вывел в широкий коридор, где было ещё холоднее. На стенах горели редкие светильники, но свет от них не разгонял тени, а только делал их глубже. Окна уходили почти до потолка; за мутным стеклом кружил снег. Где-то внизу, наверное, был двор, но Ника не видела ничего, кроме белой круговерти и чёрных очертаний башен.
Замок не был пустым. Она слышала его.
Не голосами — нет. Скорее движением. Старое дерево поскрипывало там, где никто не шёл. В глубине стен что-то тихо отзывалось на шаги. Двери, мимо которых они проходили, казались разными лицами: одна узкая, с медной ручкой в форме когтя; другая низкая, будто ведущая в детскую игру, но от неё веяло такой тоской, что Ника отвела взгляд; третья была заколочена чёрными планками, и на каждой планке серебрился знак закрытого глаза.
Ключ с такой же головкой снова стал холодным.
— Это мёртвое крыло? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Ещё нет, — ответил Тарвин за её спиной. — Это только его порог.
Ника оглянулась на него.
— Почему оно так называется?
Тарвин посмотрел на Эйварда.
— Потому что там никто не живёт, — сказал лорд Морн.
Он не обернулся.
— А раньше?
На этот раз ей ответили не сразу. Они прошли ещё несколько шагов. Где-то за одной из дверей послышался детский смех — тонкий, серебристый, такой внезапный, что Ника замерла.
Стражник сзади резко выдохнул.
Эйвард остановился.
Смех оборвался.
— Это… — Ника не договорила.
— Ветер, — сказал Эйвард.
Ложь была такой явной, что от неё стало холоднее.
Они свернули в более узкий коридор. Здесь стены были не серыми, а почти белыми, хотя светильников стало меньше. Ника сразу поняла, что это место отличается от остальных. Не пылью и не роскошью — тишиной. Здесь даже их шаги звучали иначе, мягче, будто пол не хотел разносить звук. Двери по обеим сторонам были закрыты. На каждой висела тонкая серебряная пластина без надписей.
В конце коридора была ещё одна дверь.
Белая.
Ника остановилась сама.
Не потому, что хотела. Ноги просто отказались идти дальше.
Дверь была совсем простой. Без резьбы, без позолоты, без гербов. Белая поверхность выглядела чистой до неправильности. Ни пылинки, ни царапины, ни следа времени. Вокруг неё камень стены потемнел, будто всё северное крыло постарело, замёрзло и устало, а эта дверь одна осталась нетронутой. Ручки на ней не было. Только замочная скважина — узкая, тёмная, похожая на зрачок.
Ключи на запястье Ники затихли.
Все сразу.
Впервые с момента её пробуждения они перестали звенеть, шевелиться, тянуть руку. Замерли так, словно тоже боялись дышать.
Эйвард медленно повернулся к ней.
Теперь в нём не было показной ярости. Лицо стало ещё строже, но Ника вдруг увидела то, что он пытался скрыть от всех и, может быть, от самого себя. Усталость. Бессонные ночи. Отчаяние, пережитое столько раз, что оно стало частью костей. У человека мог быть такой взгляд только в одном случае: если за этой дверью находилось всё, что он любил, и всё, что он потерял.
— Здесь спит моя дочь, — сказал он.
Слова прозвучали тихо. Но каждый в коридоре услышал.
Ника посмотрела на белую дверь.
— Сайра? — спросила она почти беззвучно.
Имя само пришло ей на язык.
Она не знала откуда.
Тарвин побледнел так, что его лицо стало почти одного цвета со стеной. Стражники одновременно шагнули вперёд. Эйвард оказался рядом с Никой быстрее, чем она успела отшатнуться. Его пальцы сжали её запястье выше браслета — не больно, но так крепко, что она почувствовала: вырваться невозможно.
Ключи вздрогнули между ними.
— Кто сказал тебе это имя? — спросил он.
Ника смотрела на него широко раскрытыми глазами.
— Я… не знаю.
— Лжёшь.
— Нет.
— Нивея.
— Я не Нивея!
На этот раз её голос сорвался. По коридору прошёл тихий шелест. Будто за всеми дверями сразу кто-то прислонился к дереву и начал слушать.
Эйвард наклонился ближе.
— Запомни, ключница. Ты можешь лгать мне о своём имени, о памяти, о страхе, о том, что не помнишь сделанного. Но если ты хоть раз произнесёшь имя моей дочери у этой двери после заката, если коснёшься замка не тем ключом, если разбудишь её хотя бы шёпотом…
Он сделал паузу.
И именно в этой паузе Ника услышала, как за белой дверью что-то тихо скользнуло.
Не шаг. Не стук. Скорее лёгкое движение ткани по полу.
Эйвард тоже услышал.
Его лицо изменилось страшно. Ярость исчезла. Остался голый страх — мгновенный, нечеловечески сильный, от которого даже воздух будто обрушился вниз.
И тогда он произнёс то, что Ника, наверное, не смогла бы забыть, даже если бы снова умерла и очнулась в третьем мире:
— Разбудишь мою дочь — умрёшь до рассвета, ключница. И я не позволю замку выбрать вместо меня милость.
Слова повисли между ними.
Ника не сразу поняла, что дрожит. Не от холода. От того, как он сказал “мою дочь”. Не как хозяин. Не как чудовище. Как отец, которому больше нечего терять.
Она могла бы возненавидеть его за угрозу. Наверное, должна была. Но вместе с ненавистью в ней поднялось другое чувство — опасное, ненужное: понимание. Не оправдание, нет. Только мгновенное, болезненное понимание того, что за этой дверью не просто ребёнок, а рана всего замка. И её, Нику, почему-то поставили прямо перед этой раной с чужим именем и связкой ключей.
— Я не хочу никого будить, — сказала она тише. — Я хочу домой.
Эйвард отпустил её руку.
На коже остался след от его пальцев, но исчез почти сразу. Будто тело Нивеи не желало хранить даже такие доказательства.
— Дома у тебя больше нет, — сказал он.
Ника вздрогнула.
Это было жестоко. Слишком жестоко. Он сказал это не громко, не с усмешкой, не с победой. Просто как приговор, который давно подписан.
— Отведите её, — приказал Эйвард, не глядя на Тарвина. — До полуночи она должна выучить первые правила. После полуночи замок начнёт проверять новую ключницу.
— Новую? — переспросила Ника.
Но он уже отвернулся к белой двери.