Страница 22 из 57
Ника увидела, как его взгляд остановился на словах.
“Мама не умерла. Её спрятали.”
Комната стала такой тихой, что где-то под полом, казалось, можно было услышать медленное сердце замка.
Эйвард не изменился сразу. Это было страшнее. Он не побледнел, не сжал бумагу, не выругался, не бросился к двери. Только стоял и смотрел. Слишком долго. Слишком неподвижно. Потом медленно поднял глаза на Нику.
— Кто написал это?
— Вы сами сказали: рука Сайры.
— Сайра спит.
— А в белой комнате, как мне сказали, спит не она.
Руна едва слышно прошептала:
— Леди…
Эйвард резко повернул голову к ней, и служанка тут же замолчала.
— Вы говорили с ней? — спросил он Нику.
— С кем?
— Не играйте.
Ника посмотрела на рисунок в его руке.
Ей хотелось сказать правду. Всю. Про голос под дверью. Про зеркало. Про три молчащих ключа. Про Нивею в комнате, которая исчезла. Про слова на стекле: “Он не виновен”. Про имя Бренна, проступившее инеем и оборвавшееся на полуслове.
Но за дверью мог стоять кто угодно. Ортия. Бренн. Замок. Прошлое. А ещё Ника уже поняла: в этом доме правда, сказанная не вовремя, могла закрыть нужную дверь навсегда.
— Я слышала голос, — сказала она осторожно. — Не знаю, чей.
— И он сказал вам про Арису?
Имя вошло в комнату так, будто дверь распахнулась в холод.
Ариса.
Ника не знала эту женщину. Не видела её портретов. Не слышала подробностей. Но имя сразу легло на рисунок, как недостающая часть: девочка, дракон, женщина, белая дверь.
Мама.
— Ариса — мать Сайры? — спросила она.
Эйвард закрыл глаза.
Совсем ненадолго. Но этого хватило, чтобы Ника поняла: вопрос задел глубже, чем он хотел показать.
— Была.
— Она умерла?
— Да.
— Тогда почему Сайра написала…
— Потому что дети не принимают смерть так, как взрослые.
В этих словах было слишком много готового ответа. Слишком ровного. Будто он повторял его себе годами, пока оно не стало единственным, что позволяло стоять у белой двери и не разбить о неё руки.
— Вы сами в это верите? — спросила Ника тихо.
Он посмотрел на неё.
— Осторожнее.
— Я не пытаюсь причинить вам боль.
— Вы уже носите лицо женщины, которая это сделала.
Ника вздрогнула, но не отступила.
— Может быть, она не сделала.
Эйвард сжал бумагу.
Не сильно, но краешек всё равно смялся.
— Руна, выйдите.
Служанка побледнела.
— Милорд…
— Выйдите.
Руна посмотрела на Нику. В этом взгляде было предупреждение, извинение и беспомощность. Потом она низко поклонилась и вышла, оставив дверь открытой.
Ника и Эйвард остались вдвоём.
Открытая дверь почему-то не облегчала. Наоборот, коридор за ней казался чёрной щелью, готовой втянуть любое слово и донести его не тем людям.
— Если вы лжёте мне об Арисе, — произнёс Эйвард, — я не стану ждать Совета.
Ника медленно выдохнула.
— Я не знаю, где заканчивается ложь. В этом проблема.
— Для вас — возможно.
— Для вас тоже.
Он резко шагнул к ней.
— Не смейте.
— Смею, — сказала Ника, хотя внутри всё похолодело. — Потому что вы сами не знаете, что произошло в ту ночь. Иначе не стояли бы у двери каждую ночь, прося у неё ответа.
На этот раз он побледнел по-настоящему.
Не сильно. Но достаточно.
— Руна много говорит.
— Нет. Руна боится говорить. В отличие от замка.
— Замок не говорит правду. Он показывает то, что удерживает людей внутри.
— А люди говорят правду?
Эйвард молчал.
Ника посмотрела на рисунок.
— Вы назвали имя Арисы. Значит, это она. Первая жена.
— Моя жена.
Он произнёс это не как напоминание ей, а как поправку самому миру.
Ника опустила взгляд.
— Простите.
Слово вырвалось само. Она не планировала. Не думала смягчать его. Но в этот миг он был не лордом Морном, не драконом, не человеком, который угрожал ей смертью. Он был отцом девочки за белой дверью и мужем женщины, чья судьба вдруг оказалась не такой ясной, как все говорили.
Эйвард смотрел на неё странно.
Так, будто это “простите” оказалось опаснее спора.
— Не произносите слова, которых не понимаете, — сказал он, но уже не так жёстко.
— Я понимаю потерю.
Он усмехнулся глухо.
— Вы даже не помните свою.
Ника хотела ответить, что помнит. Мокрую лестницу. Последний вдох своего мира. Обычную дверь квартиры, до которой не дошла. Но не сказала. Это было слишком личным. И слишком бессмысленным здесь, где её настоящее имя знали только ребёнок, замок и, возможно, женщина, которая требовала белый ключ.
Эйвард положил рисунок на стол.
— Ариса погибла в ту ночь.
— Вы видели?
Он замер.
Ника поняла ответ до слов.
— Нет.
— Её тела не нашли, — сказал он после долгой паузы. — Но замок признал утрату.
— Что это значит?
— В роду Морн смерть не всегда подтверждают люди. Иногда дом сам гасит имя.
Ника посмотрела на пустые крючья на стене. На стёртые пластины. На память, которую здесь выскабливали, если она становилась неудобной.
— Имя Арисы погасло?
— Да.
— А имя Нивеи?
Эйвард не ответил.
И снова это было ответом.
Ника почувствовала, как кусочки чужого кошмара складываются в неправильную картину. Нивею все считали виновной, но её имя не исчезло. Арису считали мёртвой, но Сайра писала, что её спрятали. Замок выбрал Нику, хотя люди отвергали Нивею. Нивея в чужом сне писала: “Он не виновен”. Кто? Эйвард? Кто-то другой? И почему Бренн испугал даже тень?
— Где комната Арисы? — спросила она.
Лицо Эйварда закрылось мгновенно.
— Нет.
— Я ещё не попросила.
— И не попросите.
— Значит, она есть.
— В этом замке много комнат.
— Но только одна принадлежала женщине, которую ваша дочь считает спрятанной.
Он взял рисунок со стола и аккуратно сложил его. Не смял. Не забрал грубо. Сложил по старым линиям, как будто уже видел Сайру за этим занятием.
— Вы не войдёте туда.
— Почему?
— Потому что прошлое не становится безопаснее от того, что в него входит человек, который не помнит собственной вины.
— Или не своей.
Эйвард резко поднял глаза.
— Я сказал достаточно.
— Нет, вы сказали только то, что привыкли говорить себе.
Он подошёл к двери.
На пороге остановился.