Страница 70 из 79
Агата помолчала, потом направилась к воде, подступив к самому краю узкого берега. Леонид Маркович оглядел людей вокруг. Поискал глазами Геру и остальных.
Гера с Аленкой о чем-то оживленно беседовали в сторонке, не жалуя озеру ни единого взгляда, но с упоением утопая в разговоре друг с другом. Геля бродила с Мишей, указывая рукой в сторону бесконечных лотосов и что-то объясняя ему. Надя и Варвара Степановна расстелили плед на траве и синхронно дули на кипяток, едва налитый из термоса в пластиковые походные кружки.
Небо неожиданно потемнело, переменилось, нахмурилось. Еще мгновение предупреждающе помолчало, а потом закашляло грозным раскатом, прогоняя шумную толпу по домам.
— А я так и знал, что будет дождь, — назидательно тряся указательным пальцем, выпалил Анатолий, проносясь мимо Леонида Марковича.
Варвара и Надя расстроенно, но снова синхронно плеснули кипяток на кудрявую траву и засобирались. Геля с внуком не раздумывая заторопились к машине. Гера и Аленка продолжали стоять в эпицентре мечущейся толпы.
Леонид Маркович наблюдал поодаль, не решаясь подойти, будто происходящая сцена была ему знакома — не в этой жизни, где-то давно, в нереальности и несбыточности воспоминаний, но она случалась и с ним.
— Ты, наверное, не рада, что одна поехала? — донеслось до Леонида Марковича робкое, сбивчивое вопросительное признание Геры.
— Почему одна? Я же с тобой. И почему не рада? Видишь же, как улыбаюсь? — наивно протараторила она, волнуясь и вытирая с лица первые дождевые капли.
— Я думал, ты без него не поедешь.
— Да без кого «без него»? — нервничая, выпалила Аленка.
— Ну без этого, городского твоего…
— Какого городского?
— Ну Петр, жених твой, не приехал сегодня. Я думал, ты с ним поедешь.
— Какой еще жених, Федь?! Ты что, на солнце перегрелся?! — Аленка развела руками, а потом подошла совсем близко и потрогала его широкий лоб своей тонкой, почти детской ладошкой. — С чего ты взял, что этот фрукт — мой жених, ну скажи? Разве у нас с ним есть что-то общее?
— Что же он вечно приезжает, у дома твоего маячит, тачкой своей крутой красуется? И ты, только его увидишь, не идешь, а порхаешь мимо, до того счастливая, что аж светишься вся изнутри… — Гера убрал ее ладонь со лба и отстранился.
— Не понимаю, о чем ты, — обиженно и расстроенно ответила Аленка, замечая, что люди вокруг расходятся, озираясь. Она желала уйти вслед за ними, вытечь, исчезнуть из памяти этого места и этого разговора. — Петр назойливый и глупый. Проходу не дает. Не понимаю, чего он вечно ждет у моего дома. А я показывалась на улице, только когда появлялся ты. И от счастья, может быть, светилась только поэтому. Если ты так ничего и не понял, то ты еще глупее, чем Петр твой.
Она обиженно сложила руки на груди, нахмурилась и рванула прочь. Гера в попытке остановить ее поймал за руку, притянул ближе.
— Так ты что же, и в город к нему не собиралась? — Дыхание Геры будто подхватил озерный ветер, придавая силы порывам и страстям.
— Нет…
— И перспективы его тебе не нужны были?
— Да нет же! Какие еще «перспективы»?.. Я сразу ему от ворот поворот дала — только он не понимает ничего. А как заглянет, так не выгонишь. Надоел мне, ужас…
— И любви у вас никакой не было?
— Нет, конеч…
Оборвав Аленку на полуслове, дернув локтем, будто поставив в воздухе галочку, закричав куда-то в небеса счастливое «ес!» и вытирая мокрое от первых капель лицо ладонями, Гера вдруг осознал, что больше ни за что не готов быть нерешительным и несмелым дураком.
— Да к чему ты это все?.. Расспросы, расспросы… — Аленка нервничала, жалась от сковавшего берег холодного ветра, озиралась на бегущих, предчувствующих ливень людей.
— Я-то?
— Да, ты!
— Люблю тебя, вот чего…
Бросив рваную фразу, Гера уверенно и крепко заключил Аленку в объятия, одновременно украв ее поцелуй. С нахальным напором, будто штурмуя неприступную крепость и не оставляя шанса вырваться из плена, он продолжал прижимать ее к себе и целовать, пока она не перестала биться и отталкивать его, будто хрупкая, пойманная в клетку птичка. Сдалась она через пару мгновений, потому что на самом деле взаимно мечтала о том же. Обвила его крепкую шею тонкими запястьями, прижалась, подтянулась, встав на носочки, чтобы оказаться еще ближе, будто это было возможным теперь, когда они и так сделались одним целым. Дождь хлынул сильнее, мелкий и частый, точно из садовой лейки с широким, щедро продырявленным носом. Но, не чувствуя мира вокруг и земли под ногами, не теряя больше времени, которое теперь становилось другими воспоминаниями, и теряясь в собственных эмоциях, так долго погибавших в нерешительности, их губы неловко смыкались в поцелуе, его руки крепко, но бережно грели ее в объятиях, а она дрожала и становилась хрупче, невесомее, нежнее.
Леонид Маркович слышал весь разговор, видел дождь, видел жизнь и медленно, не боясь промокнуть, шел к сидящим в машине. Ожидавшие внутри, не решаясь тревожить чувства, которые оказались сильнее стихии, смотрели сквозь дождевые струйки на окнах, как в сильных объятиях Геры пряталась от дождя и холода хрупкая Аленка. Наблюдали, как липнет к ее полупрозрачному телу тончайшая ситцевая ткань намокшего до нитки платья. Как льнут завитки ее волос нестройными прядками к шее, лбу и щекам. Как Гера кружит ее, останавливаясь, чтобы снова поцеловать, и как кружатся их головы и мир вокруг, заставляя дождь лить сильнее, а воспоминания всех и каждого прорастать глубже.