Страница 7 из 79
Родные покинули его прихожую, его квартиру, его безмолвную и на посторонний взгляд пустую, но для него наполненную воспоминаниями обитель. Леонид Маркович осторожно встал, заковылял в прихожую и запер дверь на три оборота ключа. Отправился на кухню, где плотно закрыл окно, и вернулся в комнату, захлопнул балконную дверь, задернул шторы и выключил свет. В его маленьком мире вновь воцарились темень и беззвучие. Ни один детский голосок или гул автомобиля больше не тревожил его квартиру сквозь открытые окна. Ни один ласковый порыв летнего ветерка не оживлял перетруженное сердце. Ни один солнечный луч не мог ворваться в его убежище. Только экран телевизора продолжал слабо освещать комнату и бросать бессмысленные фразы, которые Леонид Маркович больше не слушал, погружаясь в раздумья. А раздумья эти были темнее беспросветности в погасшей квартире, тяжелее ее мрачного воздуха и горше собственных вредных фраз.
После смерти жены — его прекрасной и родной Зои — он решил, что запереться от мира будет справедливо. Ее не стало, и жизнь будто постепенно угасала вокруг: как гаснут с рассветом уличные фонари; как жужжит и перегорает подъездная лампочка; как, наконец, погибают дрожащие огоньки на фитилях догоревших вечерних свечей, невольно проливая капли воска на кухонный стол через края переполнившихся подсвечников. Без нее погасло все. А остатки, даже тонко уловимые светлые лучики надежды, Леонид Маркович ежедневно гасил собственноручно, потому что глубоко в душе не мог допустить, что она больше не радуется жизни, ее голос и смех не звучат в квартире, а он несправедливо продолжает жить.
«Какой смысл продолжать путь, если больше некого держать за руку? Не за кого держаться и не кем быть одержимым?» — размышлял Леонид Маркович. Ежедневные заплывы в собственные горькие размышления убедили его в том, что он теперь совершенно никому не нужен: жена умерла; после выхода на пенсию бывшие коллеги даже не вспомнили о его дне рождения; сын постоянно был занят на работе и не находил ни дня, чтобы навестить отца, а беседы невестки сводились лишь к неприятным разговорам о продаже квартиры. Несправедливо не стало их с Зоей некогда теплого и уютного гнезда, оказавшегося нынче бессмысленным сплетением соломинок и веток, задетого ладонью судьбы, как если бы человек прикоснулся к птичьему дому, обрекая тем самым его пернатых жителей на гибель.
Смысла больше не было ни в чем, и он просто хотел, чтобы его оставили в покое, а сама старость наконец пересчитала отмеренную ему вереницу дней и выдала билеты в последний ряд, ближе к выходу.
Леонид Маркович снова поднялся. Кресло под ним удивленно скрипнуло, будто сверчок протянул ноту к ре-диез верхней октавы. Он подошел к окошку, чуть раздвинул коричневые занавески и выглянул из воображаемого укрытия. Двор, будто начищенная медная монета, отражал и рассеивал солнечный свет, отправляя его обратно в просеянную небесную синь. Жизнь закручивалась и спешила освежающими струйками ветерка между ветками и пыльными листьями дворового карагача; застревала под шуршащими шинами и выпрыгивала из резкого сигнала велосипедного звонка, когда оголтелые подростки врывались и проносились по тротуару, будто пираты на двухколесных кораблях; приостанавливалась и замирала на миг, поглаживая теплыми ладонями щечки спящих в колясках малышей и поправляя растрепавшиеся прядки волос их замученных бессонницей и тревогой матерей; бежала вслед за машинами; бросала лучистую улыбку на бредущую от магазина пожилую пару, которая, держась за руки, радовалась благородному уважению во взглядах окружающих и этому кроткому и хрупкому мигу, — жизнь звучала отовсюду! Ее звонкий оркестр струился, набирал мощь, акцентировал литаврами и звонкими трубами каждого прохожего, будто особенного героя посреди многослойной пьесы, оповещал, что финал неизвестен, а потому не наступит никогда…
И только для Леонида Марковича все давно было ясно и обычно. Взгляд его задержался на автобусной остановке. Он знал, что Алла и Тарас давно уехали, причем не на автобусе, а на собственном авто, но каждый раз задумчиво осматривал изрисованную граффити беседку и грязную, местами подпаленную лавку внутри нее. Как только подъехавший автобус проглотил очередную порцию пассажиров и умчался, с козырька беседки слетелись голодные пичуги и окружили мусорный бак. Мальчик лет пяти, напомнивший Леониду Марковичу внука, подскочил к птичьей стайке, азартно загребая ручонками пылинки, кружащиеся в воздухе. Он попытался поймать птиц, но неуклюже и смешно растянулся на земле. Женщина — вероятно, его мама, — всплеснув руками, поспешила поднять мальчонку и, отряхивая его колени, долго отчитывала сына за неряшливость и неуклюжесть.
Леонид Маркович вспомнил детство…
Они с матерью так же стояли на этой остановке, когда, нагостившись за чаем у бабушки, возвращались домой. Тогда он мечтал, чтобы автобус сбился с маршрута, застрял в липких суглинках придорожных обочин или сломался где-нибудь на середине пути и никогда не приезжал. Только зимой, когда варежки уже не спасали заледеневшие пальцы, а вьюга злилась так сильно, что с размаху залетала за воротник и выворачивала околевшую душу наизнанку, — только тогда он мысленно, совсем тихонечко просил автобус поторопиться. В остальное время маленький Леонид знал, что дома их с матерью ждет пьяный отец, и жизнь была схожа с полем боя. Выиграть и взять перемирие не получится; по правилам, установленным главой семейства, нужно просчитывать события наперед и обдумывать слова и шаги, чтобы ненароком не подпалить фитиль и не затронуть механизм, приводящий в действие опасную игру. Хорошо бы в такие минуты становиться мебелью, или пылью на верхних полках шкафов, куда никто никогда не заглядывает, или картиной, что висит в прихожей и давно не привлекает ничьих взглядов, разве что только тусклый желтый луч настенного светильника обреченно падает и цепляется за ее края. Хотя и мебели порой доставалось не меньше: от разбитого зеркала остались только криво вбитый гвоздь да пятно в форме вытянутого овала на выцветших обоях; тонкая шея настольной лампы была перемотана внушительным слоем изоленты, но такая починка вовсе не шла ей на пользу — ее бумажный абажур все равно клонился набок; сколотую ручку фарфоровой вазы повернули к стене, чтобы не привлекать внимания к трещине и полученному изъяну, но домочадцы все равно знали ее секрет; да и потихоньку исчезающие подаренные бабушкой хрустальные блюда и расписные тарелки опасливо выглядывали из серванта далеко не в ожидании праздника.