Страница 30 из 79
Глава 6
Наутро Леонид Маркович пребывал в смятении: растерянно и взволнованно он лелеял возвышенность и свет, окутавшие его накануне, и по привычке противился, норовил снова закрыться от мира, отмахнуться от муторного настроения и жить по-старому. Ему казалось, что произошедшее вчера было благой переменой, но недоверие в душе пыталось погасить зачатки добра. Он чувствовал, что люди, в кругу которых довелось побывать, искренностью своей отогрели его душу, успокоили, подпитали сплоченностью.
Вся эта встреча и новое занятие, появившееся в его судьбе, неожиданно и нелепо обрели над ним влияние, побудили к ответственности за собственную жизнь, про которую он давно и думать забыл, намереваясь скрыться от всех в темноте комнат, а позже и вовсе в глухом поселке. Впрочем, он догадливо улавливал свои настроения и мысли и определенно соглашался с тем, что и место это не просто так возникло в его судьбе: все было к лучшему, все исцеляло, оздоравливало дух его незримо, понемногу, тайком, вытаскивало из омута тяжелой судьбы. Но он по-прежнему боялся и был убежден, что радости человеку положено меньше, чем горестей и преодолений.
— А может, это странное дело и не по мне вовсе, — порой спрашивал он себя, проходя мимо книжного шкафа и заглядываясь на него, будто смотрясь в зеркало. — И чего мне сдались эти книги? Дел, что ли, у меня нет других? Ерунда. Глупости. Курам на смех.
Так он возмущался наедине с собой, а все же тянулся на полку за книгой, рылся в пыльных книжных стопках дома, чтобы добыть заданный к следующей встрече томик. Через несколько встреч почти запомнил расстановку в домашней библиотеке и даже вывел в ней некую логику. Немного позже и вовсе расставлял книги уже по-своему, подмечая собственный книжный комфорт и уют.
В книжном клубе все больше углублялись в классику. В день знакомства, случайного визита, библиотека Сагибово предстала длинной, наполненной, выстланной бесконечными стеллажами и рядами книжных богатств, а позже, в привычном уже посещении, виделась ему как читателю скромной, недостаточной и бедной.
Классики, впрочем, и в его доме было немало. Леонид Маркович даже пару раз просил Геру привезти из города какую-нибудь интересную новинку, когда тот навещал его с продуктовыми пакетами. Гера изумлялся этим просьбам, вел бровью, нарочито заглядывал в глубь зала и кивал на книжные шкафы: мол, мало, что ли, у вас тут коллекций, и не вы ли, дядя Лёня, недавно грешили сбыть всю печатно-буквенную макулатуру на свалку?
Но Леонид Маркович долго не размышлял и не спорил. С Герой отныне мало делился личным, был скуп на беседы. Оказалось, что книги не так бесполезны, как он несправедливо считал ранее. И теперь он жаждал нового уединения, того, что пряталось на шуршащих, манящих, отнимающих волю и вволю дарующих новые сюжеты жизни пожелтевших и мятых или белых и ядовито-пахнущих страницах. Впрочем, наблюдать за беседами в книжном клубе он тоже был не прочь. Агата даже заметила, мол, такое поведение присуще полным интровертам, поэтому отстраненность и закрытость Леонида Марковича никому не в обиду. На что Варвара тут же возразила, мол, если рвется человек в компанию, желает находиться в гуще событий, то никакой он не интроверт — просто человеку никак не найти душевного спокойствия и мира, вот он и цепляется за каждый луч. А тут, среди книг, тепла и тишины предостаточно.
На последней книжной встрече говорили об «Обыкновенной истории» Ивана Гончарова. Леонид Маркович едва справлялся с волнами чувств, но продолжал молча слушать окружающих. Какие теплые и искренние изречения лились в пользу высокого искусства, любви, помыслов и намерений главного героя в начале. Какие споры завязались о концовке романа, и какими интересными деталями писательского пути делились участники.
— А как Гончаров любил Пушкина!
— Точно, любил и восхищался… Я где-то помечала об этом, сейчас зачитаю. — Нина пролистала внушительной толщины тетрадь с яркой надписью «Читательский дневник». — Вот. «Не умею выразить, как велико было наше наслаждение, — записывает от их имени Гончаров, — видеть и слушать нашего кумира». Это был не просто визит любопытствующего посетителя. Студенты видели перед собой поэта, находившегося на вершине славы и успеха, на которого именно в то время начинали смотреть как на национальную гордость России[2].
— А про лекцию Давыдова вы прочли? — перебила Агата с горящими глазами.
— Это где он сказал про теоретиков и искусство?
— Да, да!
— О-о-о, я представила этот момент!
Они смеялись, оживлялись так рьяно, обсуждая судьбу писателя, про которого Леонид Маркович в своей обычной жизни и думать бы не стал. Впрочем, он бы и о других не подумал, но тут такая лавина эмоций! Сложно оставаться недвижимым камнем, когда вокруг тебя все колышется — тут или заденет и уронит, или накинется и заразит.
— А как это красиво звучит: «Я писал свою жизнь и то, что к ней прирастало».
— Удивительно красиво.
— Ну, мы уже слишком отвлеклись. Давайте вернемся к Адуевым?
— Да, да…
— Как вы думаете, концовка обязана ли идее того времени? Это годы, когда романтизм вымещался реализмом. Повлияло ли это на финал?
— Белинский пишет…
— Если подумать, эпоха была активная, деятельная. Это то, что Гончаров пронесет в своем творчестве…
— Ой, а у вас не было ощущения, что Александр уведет тетушку у дяди?
— У меня при каждой их беседе было такое ощущение!
— Ой, а как смешно Евсей докладывал матери Александра об обедах и ужинах!
— Точно, огурцы-то дорогие!
— Угу, едят что попало!
— Ну что сказать, Евсей-то не поужинал, вот и разговоры такие!
Живая беседа вспыхивала заразительным хохотом. Леонид Маркович находил интересными, талантливыми, иногда удивительными факты биографии и моменты сюжета, но оставался сдержанным. Он по-прежнему считал трепетные излияния лишними, не баловал окружающих улыбками, молчал.
— Мы так долго это обсуждаем, а в то время писали, что это «бесталанная история», — перебила Агата очередную волну эмоций.
— Кто это писал?!
— Да! Кто этот нехороший человек?!
И снова волна неудержимого хохота.