Страница 28 из 79
Ее звали Агата. Она в одиночку придумала этот книжный клуб, чтобы хоть чем-то занять сельчан. Хотя, как показалось Леониду Марковичу, занимать человека в селе — лишняя забота: тут и без того трудов от зари до зари найдется. А книги, да и вся эта вязано-бумажная благодать, обставленная уютными полками, картинами и бесчисленными цветочными горшками в треногих кашпо, как виделось, собирались ею совершенно для другого.
Агата говорила, что верит в книги, в их силу и исцеляющую возможность. В книгах ответы на любые вопросы, разгадки, подсказки, напутствия, наставления. И от скуки найдется совет, и от неизлечимой душевной раны. Книги унесут, скроют в своих мирах, дадут пищу для ума и души — вот только говори о них, рассуждай о прочитанном, размышляй над нитями историй, иначе духовная пища впрок не пойдет, не взрастет живым и верным семенем.
Так спокойно она рассуждала, с теплой улыбкой, ласково, напевно, что хотелось слушать ее, замерев. И как затейливо длилась эта речь! Агата выглядела какой-то удивительной, сияющей девочкой — сияние ее, конечно, было никому не видимо, не явно, но осязаемо сердцем.
Она не доучилась в музыкально-педагогическом колледже, но искусство было ее призванием, она чувствовала и понимала это всей душой, поэтому и устроилась в сельский Дом культуры. Поначалу организовывала праздники и разные мелкие мероприятия с дискотекой в финале, но они не успокаивали ее, не наполняли. Как-то, помогая библиотекарю с перестановками, она прихватила домой «Анну Каренину» — так, почитать перед сном пару страниц от дурных мыслей, ради усыпления и успокоения. А потом, через какое-то время, неожиданно и странно поняла, что перечитала уже половину библиотеки, но не это было главным, а то, что о книгах ей хотелось рассказывать всем и каждому, обсуждать, переворачивать судьбы и поступки. Но как говорить, если чтение не в моде и единомышленников по пальцам перечесть? Агате помогли ее организаторские способности. Хотя, может, люди и сами потянулись на ее зов — не на истории о чтении, а на что-то другое — доброе и светлое, то, что они получали, чувствовали, что получат, в ходе этих бесед.
Книги для совместного чтения выбирались чаще из соображения настроений. Читали заранее, готовились, а бывало, пили глинтвейн или чай на шиповнике с ароматной выпечкой и читали прямо на встрече, подкрепляя духовную пищу горячим напитком и искусным угощением.
Сдружились. Сроднились так, что приходили уже больше за эмоциями, за чистым сиянием от этого книжного единения и искреннего дружелюбия. Создали в этом читательском мирке намерение, в котором были отдушина и подкрепление их смыслов.
Следующей за Агатой слово взяла та самая общительная женщина с вязанием — Варвара Степановна.
Она брала исключительно книги по рукоделию, жила своим занятием, любила его и лелеяла. На встречах слушала и «поддерживала нарядный дух благожелательных бесед», как она сама выразилась, сделав гордый жест головой и широко, от души улыбнувшись.
Варвара Степановна и украсила их читательский мирок многочисленными рукодельными ковриками, подушками, кашпо и причудливыми ангелами и листьями в технике макраме, которых на стенах было теперь сверх нормы.
Рядом с Варварой Степановной сидел молодой мужчина. На вид ему было лет тридцать семь, может быть тридцать пять, — выглядел он свежо, но паутинка еле заметных морщинок уже покрывала уголки глаз. Он казался странным, излишне стеснительным, тер ладони в волнении, говорил сбивчиво, глупо и невпопад улыбался и так же невпопад пытался пошутить и посмеяться между фразами. Его звали Анатолий, и он «создавал выпечку»: хлеб с семечками и орехами, сахарные булки, маковые рулеты… Наверное, хлебобулочный список он мог продолжать бесконечно, как бесконечно могла говорить о книгах Агата.
— Да что там хлеб! Что там хлеб с вашими рулетами, господи! — восторженно перебила Варвара Степановна. — Ты лучше расскажи про свои пироги! — Она пристально посмотрела на Леонида Марковича, прикрыв нарочно рот ладонью, будто рассказывая ему по секрету то, что в этот момент слышали и остальные. — Толечка нам такие пироги печет с апельсинами! Если попробуете, умрете от счастья! А тот, прошлый, молочный, с кислыми ранетками и сметаной, м-м-м…
Анатолий покраснел, невпопад поправил завивающуюся челку, отчего чуть не уронил очки, сбив заушник. Остальные закивали и заразительно продолжили петь похвалы искусным пекарским умениям Анатолия.
Леонид Маркович не восхищался. Его отвлекал смятый по краю воротничок Анатолия. Клетчатая серая рубашка была плохо выглажена и оттого придавала мужчине неряшливый вид. А проклятый ворот не давал покоя, так и манил, так и отвлекал Леонида Марковича. Эх, будь Анатолий хоть на минутку его сыном, он бы мигом вскочил, одернул ему рубаху, пристыдил бы за разгильдяйство. Хотя он и сам в последнее время не особо-то задумывался о внешнем виде. Но это он — себя-то он знает, за собой следит, кое-как, но следит. А тут — молодежь! И взглянуть дико, думал Леонид Маркович. Хотя, наверное, в первую очередь нужно будет начать с себя, преподать урок, прийти в следующий раз, одевшись как подобает выходить из дома.
Еще три участницы знакомились тихо, смущаясь. О занятиях не упомянули, но ласково отозвались о книжных посиделках, подтвердили их важность и благодарили Агату за то, что переменила их жизнь.
Одну из них звали Нина. На вид ей было лет восемнадцать. Ее выделяло черное с пепельным отливом каре, уголки которого падали на лицо, а когда она сутулилась или опускала голову в задумчивости, то налакированные пряди смыкались на щеках, скрывая от общества и Нину, и ее огромные с толстыми стеклами очки. Хотя, видимо, об этом она и мечтала — по всей фигуре ее, по повадкам, закрытости и тишине, даже по выбранным цветам ощущалось, что она прячется — неясно, от кого и зачем, но ей явно удавалась неприметность. Нина была человеком-невидимкой — снаружи и внутри себя.