Страница 42 из 95
— Что делать? Да ничего делать не будем, обложимся оружием да будем ждать, пока они начнут. И будем молить Бога, чтобы у них не вышло, а когда они начнут, то и мы начнём.
— Они начнут, мы начнём — ничего не понимаю, чего ждать, они вон Крючка чуть не распотрошили сегодня, а чего мы-то ждём? Пока распотрошат кого-нибудь из нас, что ли?
— Мы будем ждать слова дона, пока он не скажет, мы не начнём, — твёрдо заявил Буратино, и Рокко понял, что в данной ситуации спорить с ним бесполезно.
Но долго ему ждать и не пришлось. Когда день клонился к вечеру, Буратино вышел из «офиса» по какой-то необходимости и вдруг обратил внимание на отсутствие полицейского, который занимал свой пост под навесом в шесть часов вечера и не покидал его до шести утра. А сейчас его не было.
— Чёрт, мы же с ним договаривались, что каждую ночь он будет дежурить здесь, — с досадою и раздражением сказал Буратино самому себе, — эй, Пепе, а где полицейский?
Пепе сначала пожал плечами, а потом ответил:
— Да пацан за ним какой-то прибегал.
— Какой ещё пацан? — продолжал злиться Буратино.
— Не знаю, мелкий какой-то.
— Он ему сказал, — вмешался в разговор Крючок, — что сын ефрейтора сломал ногу и что его отвезли в больницу.
— В больницу? — переспросил Буратино.
— Да, в больницу, — подтвердил Лука.
— Всё ясно, — сказал Буратино абсолютно спокойно. — Всё понятно. Кажется, это измена, ребята, нас продали.
— Да ну, брось, Буратино, не может Брассели продать, он нормальный парень, — вступился за полицейского Пепе.
— Продали, Пепе, продали, — настаивал Буратино, — и нам срочно надо подготовиться к встрече конкурирующей организации, за работу, ребятки.
И они в сгущающихся сумерках принялись судорожно работать. Кто таскал ящики, складывая небольшую баррикаду, кто насыпал в мешки из-под угля песок, кто проверял оружие, а руководил всем этим Буратино. А Рокко Чеснок, как и положено начальнику штаба, ходил везде и указывал, руководил созданием укрепрайона:
— Ты, Фернандо, сядешь вот здесь, за углом сарая, поставь себе здесь пару ящичков, возьми пару мешков с песком, сядешь за них и сиди, сиди и жди, кто по этой тропинке из кустов выйдет, стреляй не раздумывая. Понял?
— Понял, Рокко, — сказал Фернандо, — стрелять в любого?
— В любого, — подтвердил Чеснок.
— А если это будет Лука или, к примеру, наш полицейский вернётся?
— В Луку не надо, — сказал Чеснок и, поразмыслив пару секунд, добавил: — да и в полицейского тоже.
Через полчаса всё было готово. Все заняли свои места в полной боевой готовности.
— Ну? — спросил Чеснок у Буратино. — А где мы-то с тобой будем?
— Пойдём в контору, — ответил Буратино.
— Угу, — саркастично согласился Рокко, — сядем за стол, свет зажжём.
— Точно, свет зажжём, — сказал Пиноккио и пошёл в “офис” (она же контора).
— Ты рехнулся, что ли? — догоняя его, поинтересовался Чеснок. — Свет же будет с горы виден.
— Это и хорошо, — отвечал Пиноккио, заходя в сарай.
— Ты что, и за стол сядешь? — не унимался Чеснок.
— Сяду.
— Ты думаешь, они не придут?
— Придут. Я уверен.
— Ты самоубийца, но это полбеды, на тебе какая-нибудь сволочь ещё и денег заработает неслабых.
— Пусть попробует, — улыбнулся Буратино, доставая из-под пиджака револьвер. — Да и ты мне, я надеюсь, поможешь.
— Я-то помогу, — согласился Чеснок, — только вот как?
— Просто. Погляди, Рокко, из окна они меня не подстрелят.
— Ну?
— Вот тебе и ну, значит, им только в дверь входить.
— Ну?
— Баранки гну, бери ящичек и садись спокойненько за дверь, доставай пистолет и жди, пока дверь откроется.
— Ага, дверь откроется, ты первый палить начнёшь. Вот была мне охота у двери сидеть, когда ты в неё стрелять будешь. Приятного мало — получить пулю в живот или в какую-нибудь ногу, к примеру, или, опять же, в голову от лучшего друга.
— Я палить не буду, — пообещал Буратино, — дверь открывается — я прячусь под стол, он, слава Богу, дубовый, из револьвера его не шибко-то прострелишь. Они вбегают сюда, чтобы достать меня, вот тут ты, брат, уже не плошай. Понял?
— Ага, неплохо придумано.
Так они и сделали. Было тихо, на небе повис месяц, как ятаган, звёзды подмигивали людям, шелестел ветерок в кустарнике. Рокко не поленился и, оторвавшись на минуту от сидения в углу, вышел на улицу, развёл костерок для придания более натуральной картины безмятежности. Затем вернулся и сказал:
— Эта сволочь, легавый, так и не объявился, шкура продажная. Убью его.
— Нельзя, Рокко, — ответил Буратино, — полицейских, женщин и детей мочить нельзя. Только в крайних случаях. Тем более вдруг у него и вправду сын покалечился.
— Я проверю, какой там у него ещё сын покалечился и где.
— Вот и проверь.
— Вот и проверю.
Они замолчали. Рокко закурил и стал задумчиво пускать дым в потолок, а Буратино спокойненько слюнил палец и пытался им стирать чернильные кляксы с обитого кожей роскошного дубового стола.
Так прошёл час, Рокко уже весь извертелся, сидя на ящике, и даже загнал себе в ляжку занозу, но продолжал мужественно терпеть, время от времени произнося фразу:
— Ну где эти козлы есть?
Буратино только пожимал плечами и вздыхал, он стёр уже две кляксы и палец до волдыря.
И дверь открылась. Она открылась так неожиданно, что Буратино даже растерялся и забыл спрятаться под стол, он от удивления и неожиданности открыл рот и так с открытым ртом и сидел, глядел на появившегося человека.
А человек сказал:
— Привет, деревяха, неплохо ты, я смотрю, здесь устроился. А?
— Да, — кивнул Буратино, находясь всё ещё в растерянности, — вот у меня стол дубовый, а ты как поживаешь?
— Работаю, как проклятущий, а это мой друг Пеоне, большой мастер ножа и топора.
И только после этого два человека чуть вошли внутрь помещения, Рокко их не видел, но уже мог стрелять через дверь. У него от нетерпения и волнения дрожала рука, он мучительно пытался вспомнить, где слышал голос человека, разговаривающего с Буратино, но не мог, а ёщё Чеснок думал: «Буратино, чёртов дружок, прячься же, чёрт тебя дери, под стол».
И тут Рокко понял, что Пиноккио уже пришёл в себя, растерянности и страха уже не было, на его лице мелькнул даже оттенок иронии. Он спросил у вошедших абсолютно спокойно:
— А чем обязан столь неожиданному визиту?
— А парень-то шутник, — сказал тяжёлый голос, которого Рокко не признал.
— Точно, — подтвердил голос, который Чесноку был знаком, — холодный человек, мне такие нравятся. Выдержка и самообладание — признак силы.