Чугунные крылья Икара

Глава 12 Снова сторож

В общем, деловая жизнь города шла своим чередом. Люди конкурировали, как это принято у всех цивилизованных людей, и даже не подозревали, что в эту конкурентную борьбу собирается вмешаться ещё одна сила, причём не на стороне нашего героя. А силу эту звали Паскуале Гальдини, и была она преисполнена решимости.

Окрылённая верой в справедливость и надеждой на торжество правосудия, эта самая сила, тщательно выстирав нижнюю часть своего туалета и собравшись с мыслями, покинула, причём без уведомления своего руководства, угольный склад одним прекрасным утром и направилась в сторону полицейского участка, руководил которым небезызвестный в некоторых кругах околоточный Стакани.

— Вы у меня за всё ответите, — подбадривал себя целеустремлённый сторож, — и за расстройство желудка, и за штаны, и за невинно убиенного четвероногого друга Жучку. А за двухдневное блуждание по горам и вовсе ответите.

И вскоре, вдохновлённый жаждою справедливого возмездия, стоял наш принципиальный Гальдини в кабинете у Стакани и говорил:

— Разумею гражданским долгом доложить, что некие негодяи подрывают законную власть безакцизною торговлей ликёроводочными изделиями и производством оных в пределах вашей юрисдикции. Прошу пресечь происки.

— Чего? — переспросил околоточный. — Ты о чём, пьяный, что ли?

— Не употребляю-с, потому как полагаю из научных статей, что алкоголь есть яд. А эти негодяи его производят злонамеренно, исключительно из корысти, ввиду чего и умертвили моего друга. Четвероногого, серо-чёрной масти.

— Кто умертвил? — ничего не понимал Стакани.

— Негодяи.

— Какие негодяи?

— Вот, — сказал сторож, полез во внутренний карман пиджака и, достав оттуда листок бумаги, протянул его полицейскому. — Это они. Художественным наукам не обучен, но типаж сохранён натурально.

Стакани несколько секунд рассматривал рисунок и всё ещё ничего не понимал.

— Так кого умертвили негодяи?

— Четвероного друга Жучку. Собаку мою.

— А, — сказал Стакани, — понятно. Это она? — Он ткнул в рисунок.

— Нет, это негодяй, её умертвивший.

— А почему у него хвост?

— Это не хвост, — Гальдини отобрал рисунок и повернул его нужной экспозицией, — это у него образ одноствольной берданки, из которого и была прервана жизнь невинно убиенной скотины.

— Когда это случилось? — спросил околоточный, начиная смутно догадываться, о чём ему рассказывает сторож.

— Не помню, — признался Паскуале Гальдини, — признаться, сильно пьян был.

— Ага, — отметил околоточный злорадно. — А почему сразу не пришёл?

— Не мог, — опять признался сторож, — ввиду бездумного пребывания на горных кручах.

— Так ты что, ещё ко всему прочему и альпинист?

— Упаси Бог, что вы, я этих господ бездельников сам не люблю, это я от слабости духа в горы попёрся, вместо опохмелки.

— Что-то я тебя не понимаю, — подозрительно прищурился околоточный, — что-то ты врёшь, братец, как уж на скороде выкручиваешь. То ты не пьёшь, из-за научных статей, то ты пьёшь, аж до одури, то ты не альпинист, то тебя в горы понесло. Опять же, Жучек мне тут рисуешь с обрезами Бердана. А ну, выкладывай всё начистоту, а то плохо будет. Отвечать: кто убил Жучку?

— Негодяи.

— Зачем пошёл в горы, отвечай быстро, в глаза смотри, подлец.

— Спьяну пошёл, — струхнул Гальдини.

— Так ты же не пьёшь? В глаза смотреть.

— Так меня это.. Принудили. Негодяи.

— А Жучку зачем убили, она что, пить отказалась, что ли?

— Она непьющая у меня была, а убили её из озорной подлости, чтобы меня сломить.

— А зачем ты им нужен, тебя сламывать, что ты за птица такая?

— Так я их завод обнаружил.

И нехорошо стало на сердце у Стакани от такой информации. И почувствовал, что дело имеет с человеком принципиальным.

— Какой ещё завод? — спросил он, уже зная каков будет ответ.

— Винокуренный и тайный.

— Вот как? — растягивая слова, произнёс околоточный. Он погрузился в невесёлые мысли о коррупции и коррупционерах, о хитром капитане и понял, что проблема, стоявшая перед ним в лице сторожа, весьма и весьма серьёзная.

Полицейский не знал, что предпринять. Оценив ситуацию, принял верное, на его взгляд, решение. Он не поленился встать из-за стола и позвать к себе ефрейтора Брассели. К его радости, ефрейтор ещё не ушёл на патрулирование своего участка и тут же явился к околоточному.

— Ты знаешь, кто этот человек? — приступил Стакани к делу, указывая на сторожа.

— Никак нет, но морда какая-то у него подозрительная, — сказал ефрейтор, пристально разглядывая Гальдини. — Может, ему врезать пару раз?

— Не надо мне врезать, я же не виноват, что у меня такая физиономия неадекватная, — возмутился сторож.

— Образованный, кажись? — с уважением произнёс Брассели. — Хотя, по виду, и оборванец. В общем, где-то я его уже видел, а где не знаю. Разрешите мне с ним потолковать полчасика, синьор Стакани, он у меня всю правду расскажет.

— Не надо со мной толковать, я и так всё расскажу, — пообещал сторож.

— Да, Брассели, не надо, это гражданин добропорядочный, он сам пришёл. Ты лучше сходи-ка с ним и посмотри. Он утверждает, что на твоём участке есть какой-то подпольный винокуренный завод. Говорит, сам видел, даже пил там что-то..

— Меня силком поили.

— Да его там вроде силком поили, затем силком в горы увели..

— Нет, в горы я сам ушёл, от душевного неспокойствия ввиду похмелья.

— В общем, иди и разберись.

— А чего мне ходить, ноги стаптывать, нет на моём участке никакого завода. Что я, не знаю, что ли, — заупрямился ефрейтор.

— Ну как же нет, как нет! — возмущался Гальдини. — Есть! Я, по- вашему, зачем по горам три дня бродил?

— А кто тебя, дурака, знает, я же говорю, что у тебя морда подозрительная какая-то, может ты альпинист или даже спелеолог какой- нибудь.

— Синьор околоточный, — взвизгнул сторож, — я человек законопослушный и добропорядочный, я требую оградить меня от выпадов. Я не альпинист, не демократ и, прости меня, Господи, не спелеолог какой- нибудь. Я законопослушный. Да-с!

— Ты, правда, Брассели, полегче. Полегче. Не надо вот этого вот. Что уж ты так. Выбирай, знаешь ли, выражения.

— Слушаюсь. Только эта морда пусть не врёт, что на моём участке какие-то неконституционные заводы имеются.

— Да имеются же, я знаю, могу даже показать, — настаивал Паскуале.