Чугунные крылья Икара

— Так говоришь, соседский Пьетро её за банку леденцов уговорил?

— Ну так она мне сказала, а сбрехала или нет, не знаю. Да, честно говоря, есть у меня смущение одно, что она и без леденцов согласная будет. Она же, шалава, у меня на глазах росла. Обычно мелкота на завалинке вечером соберётся лясы поточить да потискаться, она завсегда на таких посиделках присутствует. Ну, там, слово за слово, девки с пацанами в шутку лаются, и вот какой-нибудь самый шпанский кент самой языкастой девке подол и задерёт. Девка, ясное дело, в слёзы и мамке жаловаться бежит, а Анжелка не-е, ни в какую, только хихикает да ещё злее языком трекает. Распутная — одно слово.

— Понятно, — какие-то сумбурные странные мысли закружились в голове у нашего героя и принесли ему в душу смущение. И вот, превозмогая это сладковато-приторное смущение, Буратино произнёс: — Лука, а ты не мог бы с ней договориться, чтоб она сюда пришла. Пообещай ей там чего-нибудь, конфет, лимонада, пирожных, денег, что ли.

— Да на кой она тебе, там и смотреть не на что, словно вобла сушёная. Глаза одни шальные да ноги невесть какой длины, что ходулины, — искренне удивился Крючок, — давай я тебе хорошую девку приведу. Можно поопытней, можно и молодую. Хочешь шлюху, а хочешь и порядочную какую, но порядочной денег нужно больше, порядочные девки с нашей улицы за два сольдо не согласятся.

— Да нет, — отвечал Пиноккио, — мне нужна именно эта девчонка.

Буратино не мог признаться приятелю, что перед более взрослой женщиной он будет выглядеть в этом вопросе законченным лопухом. А Буратино страсть как не любил выглядеть лопухом.

— Хозяин-барин, — сказал Лука, — мне-то что, у меня поговорить с Анжелкой язык не отсохнет. Но гарантировать, что я её уболтаю, не могу. Кто этих баб знает, что там у них в ихних курятниках творится.

— Всё равно поговори, — настоял Буратино.

— Твоё дело, любовь она, конечно, штука тонкая, может, тебе именно такая конструкция по душе, чтобы сала на ней не было. Да я и сам дюже толстых не жалую. А Анжелка, она же чистый лисопет, как у почтальона, и в смысле горячности чувств никакая, только ойкает, как заводная кукла, что в аптеке стоит.

— Ну хоть симпатичная? — начал сомневаться Пиноккио.

— Да не крокодил, конечно, глаза у неё ничего себе, нос, опять же, имеется, губы там всякие, руки. Вроде и не урод. А ноги как хворостины, и рёбра можно пальцем пересчитать, хоть спереди считай, хоть сзади.

— Ну ты и нарисовал красавицу, — хмыкнул Буратино, — хоть что- нибудь у неё красивое есть?

— Да уши ничего, симпатичные даже уши, хотя я их сильно не рассматривал, может, где и кривоваты. А вот волосы хороши. Коса толстая. Такую косу на руку намотаешь — никуда не денется.

— Уши, говоришь, симпатичные? — с укором переспросил Буратино.

— Уши хорошие, брехать не буду.

— А как ты думаешь, согласится она прийти?

— Я ж тебе говорю, хрен этих баб знает, какие там у них хотения в организмах протекают. Сегодня у них одно, завтра другое, а послезавтра и вовсе четвёртое. Но может быть, и согласится, потому что шалава и пожрать дюже любит.

— Ладно, в общем, договорились, — сказал Буратино, — убалтывай девицу. Обещай всё, что хочешь.

— Постараюсь, — пообещал Лука. — Вот завтра к мамке ночевать пойду так и погутарю с ней.

На этом разговор о любви закончился, и не потому, что говорить было не о чем, у Буратино, кстати, возникла масса технических вопросов, а потому что вернулся Рокко. Он был грустен, но это была какая-то светлая, почти радостная грусть. Чеснок даже иногда улыбался какой-то придурковатой улыбкой, вспоминая что-то, или о чём-то мечтал.

— Ну? Где был? — поинтересовался Буратино.

— Гулял, — нейтрально ответил Рокко.

Лука за его спиной скорчил ехидную гримасу, и Буратино едва не улыбнулся, задавая следующий вопрос:

— А где, интересно, ты гуляешь на десять сольдо?

— Да так, — отвечал Чеснок, абсолютно не злясь на такой допрос, — прошёлся по городу, поужинал.

— А не лопнешь на десять сольдо жрать-то? — вставил Лука.

— Не-а, не лопну. И вообще, что вы ко мне прицепились, что вам заняться, что ли, нечем, идите бутылки, что ли, посчитайте или в карты поиграйте, — говорил Рокко незлобливо, что для него было не характерно.

— У него, кажись, кукуха отлетела — прокомментировал состояние приятеля Крючок, — я его таким прибабахнутым ещё ни разу не видел. Вечно ему слово скажешь, так он крыситься начинает, а тут сидит, как обдолбанный.

— Сам ты обдолбанный, — ухмыльнулся Чеснок.

— Слушай, Рокко, ты меня пугаешь, — серьёзно сказал Буратино, — покажи-ка, братец, руки.

— Да не колюсь я, что привязались, — отмахнулся Чеснок, — честное слово не колюсь, потому как наркоманов сам за людей не считаю.

— И меня не считаешь? — насупился Лука.

— А ты что, наркоман? — вылупил глаза на Крючка Буратино. Ему эта новость была ушатом холодной воды.

— Ну да, — заявил Крючок, — я уже анашу три раза курил.

— Фу ты, дурень, напугал, — облегчённо вздохнул Пиноккио. — Анаша и водка дело личное, и, если вы этими вещами злоупотреблять не будете, слова не скажу, а вот за шприц спрошу. И спрос будет коротким — море рядом. Так, пацаны, и знайте.