Страница 414 из 430
Не хотелось Бале, сидя с отцом, тратить слова на такую гниль, как Хабибулла; гораздо приятней было поделиться впечатлениями о встрече с товарищами архитекторами. После радушных объятий, не долго думая, они развернули перед ним большой план республиканских строек — Мингечаур… Сумгаит… Дашкесан… Завели серьезный разговор о предстоящей работе: есть счастливая возможность поработать на новостройках родной республики, показать свой талант строителя.
— Ну и ты что же? — спросил Шамси нетерпеливо.
— Подумал и согласился.
— Правильно поступил, сынок!..
С приездом Балы старый дом Шамси оживился. Зачастила сюда Фатьма с дочками и зятьями. Стала захаживать Баджи с Нинель, Абасом и Сашкой. Завязывались увлекательные разговоры, споры, часто слышался молодой смех. Даже Ана-ханум, обычно таившаяся где-то в глубине дома, теперь выходила на шум, приносила угощение и стояла, прислонившись к дверному косяку, — слушала, о чем говорят люди.
Шамси всегда был рад гостям, хотя общение с ними утомляло его. Что поделать: восемь с половиной десятков лет! Он любил расспросить внука своего Абаса, как живет теперь молодежь. Ему было приятно погладить по круглой головке своего правнука Сашку. Но по-настоящему счастлив он становился только тогда, когда дверь за гостями затворялась и он оставался с Балой наедине…
За годы, что Бала отсутствовал, многое здесь, в родном доме, стало для него непривычным. Но, отвыкнув от многого, что с детства было привито ему в семье, он сохранил искреннюю сыновнюю почтительность к отцу. И теперь, сидя на стуле и беседуя со стариком, лежащим перед ним на ковре, он испытывал чувство неловкости.
Однажды он решился предложить:
— А что, отец, если купить тебе хорошую кровать?
Шамси приложил пальцы к уху:
— Кровать?
— Я уже присмотрел одну — с пружинной сеткой, с мягким, верблюжьей шерсти, тюфяком.
Шамси вяло отмахнулся:
— Разве мне так мало лет, чтоб качаться на пружинной сетке, как младенцу в люльке?
А про себя, чтоб не расстраивать сына, с грустной усмешкой добавил:
«Разве кровать — пусть даже самая высокая — отдалит человека от земли? Да и нужно ли мне, старику, от земли отдаляться?»
И Шамси принялся высказывать свои заветные мысли о том, что значит ковер для мусульманина.
В который уж раз слышал это Вала, но он не прерывал отца, хотя имел что возразить, и не стал настаивать на покупке кровати…
Прошло немного времени. Теперь, почти не вставая, целыми днями лежал Шамси на ковре.
Это был подлинный «куба» прошлого века. Середина такого ковра выткана сложными узорами, а на широкой его кайме, среди зубчатых листьев, раскиданы венчики неведомых цветов.
Таких «куба» Шамси повидал на своем веку немало. В давнее время — в своем магазине. Затем — в советской «Скупке и продаже ковров». И больше всего, конечно, — в Кубинском районе, который славится такими коврами, а также и яблоками.
Тюфячок, с подвернутой под него простыней, прикрывал среднее поле и большую часть ковра, оставляя открытой только широкую кайму. И Шамси — хотя знал любой завиток рисунка — не спускал глаз с каймы, ибо она воскрешала в памяти былое — то великое царство ковров, в котором он, Шамси, был не последним человеком.
Шамси лежал и размышлял о своей жизни. И странно: многое, прежде казавшееся естественным и простым, стало в эти дни представляться ему спорным.
«Взять, к примеру, опять же ковры…» — рассуждал Шамси, не в силах найти лучшего примера. Добрых три четверти жизни прожил он ради того, чтоб все больше и больше было у него ковров, ради того, чтоб умножить свое богатство. А какой от этого получился толк? Остались еще, правда, в его доме два-три ценных ковра, но они уже не являли собой того царства и не были той крепостью, цитаделью, где хозяин их чувствовал бы себя властелином. И — что всего удивительней — он сейчас не чувствовал себя ни обделенным, ни обиженным.
Или другое, совсем уж странное. В годы разлуки с сыном он часто думал и говорил:
— Только бы мне увидеть Балу, только б услышать от него хоть одно слово — и тогда смогу спокойно умереть.
А когда они наконец встретились, он обнял сына и прошептал:
— Теперь спокойно умру.
Но вот, изо дня в день наблюдая, как возвращается к жизни его сын, с какой страстью принялся он за работу и как до поздней ночи засиживается над чертежами, Шамси вдруг расхотелось умирать.
В самом деле, зачем ему спешить? Он мог бы жить рядом с сыном, смотреть, как тот строит дома, может быть даже поселиться в одном из таких высоких красивых домов; они ведь много лучше, чем тот, в котором отец строителя прожил жизнь и собрался умереть. Живут же в горных районах старики до ста, до ста десяти, а то и до ста двадцати лет. А доктор Якуб, когда пришел перед отъездом проведать его, так тот сказал, что мера жизни человека двести лет, если б только правильно жили люди — в мире и согласии…
Так размышлял Шамси о жизни и смерти, лежа на ковре «куба», где на широкой кайме среди зубчатых листьев раскиданы были венчики неведомых цветов. А меж тем Азраил, ангел смерти, уже распростер над ним широкие крылья, чтобы унести его в бездонную голубизну родного неба, в прекрасный сад, в чертог аллаха, откуда нет возврата.