Младшая сестра

Последний ковер

Горько отцу на старости лет потерять надежду увидеть единственного сына.

Но вот поздно вечером, когда уже никого не ждешь, вдруг раздается во дворике стук в дверь и доносится голос, которого ты не слышал десять лет.

Дрожащими руками Шамси распахивает тяжелую дверь.

— Теперь спокойно умру… — шепчет он, держа в объятиях Балу, заливая грудь сына слезами радости.

Давно, очень давно не испытывал Шамси такого волнения, как в этот вечер.

И Бала, тоже в слезах, целуя старика в плечо, говорил в ответ:

— Зачем тебе, отец, умирать? Пусть наши враги умирают!

Шамси разомкнул объятия, чтобы погрозить кому-то кулаком.

— Аллах покарает их! — сказал он уверенно и проникновенно. — Пусть молодежь говорит что хочет, но разве не доказал аллах, что он существует, вернув отцу сына?

— Много злодеев еще благоденствуют! — хмуро заметил Бала.

Шамси стал осматривать, ощупывать его: цел ли, невредим ли? Но как он изменился! Уехал совсем молодым человеком — вернулся зрелым мужчиной.

— А это — зачем? — с тревогой спросил Шамси, указав пальцем на темные очки Балы, и угрюмо пошутил: — Хочешь быть похожим на Хабибуллу-бека?

Бала покачал головой:

— Нет, отец! Не очки делают людей похожими друг на друга, а то, какими глазами смотрит каждый из них на мир, на жизнь.

Шамси показалось, что Бала обиделся.

— Извини, сынок, если я не к месту вспомнил моего бывшего зятька! Хорошего о нем в самом деле не скажешь, шайтан его побери! Сестру твою Фатьму он обижал, сделал ее вдовой при живом муже, сына и дочек своих бросил детьми малыми. Да и всяких других гадостей натворил… — Шамси, волнуясь, хотел было рассказать, как клеветал Хабибулла на Балу, обзывая предателем и гитлеровским прихвостнем, но Бала и без того знал достаточно, чтоб иметь повод не то шутя, не то всерьез сказать:

— Вот и выходит, что темные стекла нужны Хабибулле для того, чтобы прятать от людей свои глаза, а я, отец, ношу такие очки из-за того, что со зрением у меня стало плоховато.

— А что так? — обеспокоился Шамси.

Бала махнул рукой: незачем огорчать старика с первой же встречи.

— Я лечусь и скоро сниму их, — беспечно сказал он, видя, что отец не сводит с него тревожного взгляда…

Так было в первый день встречи. Но мало-помалу сын решился поведать отцу свою одиссею. Немногословной была она в устах Балы, по страшным казалось Шамси каждое слово: фронт… ранение… фашистский плен… Колыма…

Рассказал Бала и о том, что из тех суровых мест, где пришлось ему провести пять последних лет, направился он сначала в Москву, к матери.

— К матери?.. — переспросил Шамси, хотя ясно слышал. Иначе говоря — к Ругя? И стоило ему даже мысленно произнести это имя, как сердце его дрогнуло.

Подумать только: много, много лет прошло с того ясного летнего дня, когда, приехав в селение, славившееся ковротканьем, и заглянув в незнакомую ковровую мастерскую, Шамси увидел там за ткацким станком молоденькую мастерицу, круглолицую толстушку с задорным смешливым взглядом. Но он помнил все, как если б это произошло вчера!..

— Как она теперь там, в Москве? — спросил Шамси едва слышно, опустив глаза.

— Здорова, — ответил Бала. — Живет неплохо… — Он готов был добавить: «Газанфар ее любит, не обижает», хотел рассказать обо всем, что видел в их доме, но, встретив напряженный взгляд отца, осекся и сказал другое: — Не будь Газанфара, быть может, и не увидел бы ты меня, отец.

Шамси вопросительно поднял седые брови.

Он хорошо помнил, как Ругя пришла в его дом с судебным исполнителем и милиционером — забрать мальчика на промысла, к большевикам, к чужому человеку — и как тогда зарыдал он, Шамси. И как спустя три года, видя, что тот, чужой, не обижает Балу, велел сыну слушаться того человека, Газанфара. И вот оказывается: не увидеть бы сейчас отцу родного сына, если бы не Газанфар…

Шамси ждал, что Бала расскажет, как помог ему Газанфар, но Бала сказал:

— Потом, отец, потом. Успеем наговориться.

Мысли Шамси вернулись к Ругя.

«Такая же она красивая, какой была? Такая же полная, румяная? Такая же добрая, веселая? Склонна и теперь к крепкому словцу?» — хотел спросить Шамси, но постеснялся.

Да и к чему спрашивать о ней? Ведь прошло так много лет! Спрашивать нужно было бы самого себя: зачем отпустил он свою младшую жену Ругя — красивую, веселую, приветливую, — которую любил всем сердцем, и остался со старшей — костлявой, угрюмой и сварливой, которую разве что можно было терпеть за то, что она вкусно готовит, и еще потому, что терпение, как говорится, ключ к раю…

— А теперь что собираешься делать? — просил Шамси, отбросив непрошеные мысли.

— Строить, отец, строить. Что же еще! — с живостью воскликнул Бала. — Строить большие, красивые дома!

Шамси умилился.

— Я верил, что ты своему делу не изменишь! — сказал он растроганно.

— Ты был прав, отец: ничему и никому я не изменял… — Бала помедлил. — А ведь к нам доходили слухи, что здесь на воле кое-кто причислил нас к предателям… Тяжело было узнать об этом…

Бала не счел нужным рассказывать, что в это утро он столкнулся на улице с Хабибуллой. Тот не сразу узнал его, но, узнав, на мгновение опешил и сразу стал выражать свою радость, осыпать Балу приветствиями.

— До меня дошло, какие вы тут небылицы распространяли про меня, — ледяным тоном произнес Бала, дав Хабибулле выговориться.

— Я был введен в заблуждение, поверь, дорогой… — начал было Хабибулла, но Бала с несвойственной ему жесткостью сказал:

— Ты сам, Хабибулла-бек, ввел себя в заблуждение! Хотел, наверно, видеть в нас, в своих несчастных сородичах, попавших в лапы к фашистам, гнусное воинство на манер власовцев, но только состоящее из мусульман? Ты просчитался! Как ни старались гитлеровцы, все наши азербайджанцы, кроме десятка подонков вроде тебя, остались верны родине!

Не владея собой, Бала круто повернулся к Хабибулле спиной, зашагал прочь. Уже далеко отойдя, он с ненавистью подумал:

«А ведь те, кто загнал меня на Колыму, и этот мусаватист — родственные души».