Младшая сестра

Да, совсем непохожа была Гюлюш в исполнении Делишад на ту, какой ее толковала и показывала Баджи. Теперь Гюлюш не столько ратовала за снятие чадры, сколько призывала Севиль к неизведанной большой и свободной жизни. Убедительна ли была эта Гюлюш? Баджи затруднилась бы сразу ответить. Во всяком случае такая трактовка показалась ей новой, своеобразной. Баджи была удивлена, пожалуй даже смущена, — не ожидала она такого от Делишад.

— Ну что ж… — произнесла она, помолчав. — Возможно, такая трактовка тоже имеет право на жизнь.

Молча, как и в первый раз, Делишад отошла и опять, прежде чем сесть, спросила:

— Значит, можно мне играть по-своему?

Куда делся жалобный, просящий тон? Теперь в се голосе окупало торжество, быть может нотка превосходства.

И Баджи пришлось сделать усилие, чтобы кивнуть:

— Можно… Если находишь необходимым…

Всю дорогу к дому Баджи была под впечатлением только что увиденного на учебной сцене: в игре Делишад было нечто новое, неожиданное, заставившее глубоко задуматься.

Двадцать лет назад, обдумывая эту роль, Баджи ставила перед собой задачу практическую и непосредственную: побудить азербайджанку сделать первый шаг к своему раскрепощению — сбросить с себя чадру. В те годы это было важно!

А теперь? Стоит ли в наши дни перед советской актрисой такая задача? К счастью — нет! Конечно, встречаются и теперь женщины — в большинстве старухи в отдаленных селениях, — не расстающиеся с чадрой. Однако та первая задача отошла в тень, уступила место новой: вести азербайджанку дальше по открывшемуся перед ней пути.

«Вряд ли все это осознает такая девчонка, как Делишад, но она интуитивно чувствует правду, сыграв Гюлюш по-своему…» — размышляла Баджи, удивляясь, одобряя и одновременно испытывая тайную досаду, что не она, а ее ученица пришла к новому, современному осмыслению образа Гюлюш.

На ближайшем занятии Баджи почувствовала, что многим пришлось по душе предоставленное студентке право выступить по-своему, даже вразрез с советом педагога.

Но произошло и другое: кое-кто был озадачен, недоволен — хорош педагог, если сегодня он советует одно, завтра допускает другое, даже противоположное! Этак вряд ли научишься чему-нибудь путному. То ли дело — прежний преподаватель, жаль, что он ушел.

Нашлись и такие, которые высказали свое недовольство директору, и тот вызвал к себе Баджи.

— Мы ценим вас, Баджи-ханум, как заслуженную, талантливую актрису, гордость нашего азербайджанского театра, — начал директор и принялся перечислять подлинные и мнимые заслуги Баджи. — Но… На трудное поприще педагога вы вступаете впервые, и мой долг товарища по работе предостеречь вас от ошибок… Если позволите, конечно.

— Я буду вам весьма благодарна! — искренне воскликнула Баджи.

— В таком случае, скажу откровенно: вы подрубаете сук, на котором сидите. Вопрос стоит об авторитете педагога в нашем институте. Я имею в виду инцидент на уроке актерского мастерства.

— Но никакого инцидента не было!

— Ваши студенты, к сожалению, думают иначе. И даже обращаются ко мне с жалобой на вас.

Глаза Баджи широко раскрылись:

— С жалобой?

Директор сокрушенно кивнул:

— Увы!..

Баджи была обескуражена. Она тихо спросила:

— А чем они недовольны?

— Видите ли, наша советская молодежь стремится получить твердые знания, и я, как старый педагог, понимаю ее. Передавая слушателям необходимую по программе сумму знаний, мы обязаны внушать им непоколебимую уверенность, что каждое слово педагога — закон. Вы же допускаете в стенах учебного заведения нечто вроде самодеятельности, ложную демократию. Так было, например, у вас на занятиях, когда работали над образом Гюлюш. К слову сказать, в вашем исполнении Гюлюш вошла в историю нашего театра. А вы оказались на поводу у своей ученицы.

Он говорил ровным голосом, выбирая выражения, стараясь не обидеть Баджи, но она чувствовала, что с каждым его словом между ними вырастает стена.

— Извините, но я не могу согласиться с вами, — сказала она, придя наконец в себя. — И в этом вопросе есть у меня весьма серьезный и ответственный единомышленник.

— Не секрет — кто? — обеспокоенно спросил директор.

— Нет, не секрет, — спокойно ответила Баджи. — Это — Константин Сергеевич Станиславский.

Директор облегченно вздохнул и откинулся в кресле.

— А-а, Константин Сергеевич!..

— Я читала, что на репетициях он часто спрашивал актеров, своих учеников: «Может быть, я ошибся? Может быть, я неправ?.. Как вам кажется?»

— Так ведь это на репетициях, где он имел дело со зрелыми актерами, а не на занятиях со студентами в учебном заведении!

— А разве наша работа со студентами не есть, в широком смысле, репетиция, подготовка нашей молодежи к выступлению на сцене?

— Согласитесь, уважаемая Баджи-ханум, что такую роскошь, как сомнение в своей непогрешимости, мог позволить себе лишь Константин Сергеевич Станиславский, большой человек.

— А не мы с вами, хотите вы сказать? Напрасно! Ведь если даже гений Станиславский порой сомневался в своей непогрешимости, то как же мы, простые смертные, можем считать себя свободными от ошибок, или, что еще хуже, скрывать их от своих учеников?

Директор не сдавался:

— Но поймите, уважаемая Баджи-ханум, что ваш либерализм в дальнейшем может привести к подрыву учебной дисциплины.

— Не могу с вами согласиться!

— Мой долг директора института предостеречь вас от подобных методов работы.

— А мой долг педагога — и впредь придерживаться того, что вы называете либерализмом, о чем я хочу сейчас поставить вас в известность.

Запахло бунтом.

Обычно директор обходился с бунтовщиками круто. Сейчас, однако, действовать приходилось осмотрительно: заслуженная, одна из первых актрис-азербайджанок. Пожалуй, она была права, когда сомневалась, справится ли с педагогической работой. Не следовало так слепо доверять мнению Виктора Ивановича, старика.

— Ну что ж… — промолвил он, вставая. На будущей неделе в комитете состоится обсуждение работы нашего института — поставим на повестку дня и этот вопрос. Пусть там и разрешится наш спор…

На заседании комитета ярым сторонником точки зрения директора оказался Чингиз, — он никогда не упускал возможности ущемить Баджи.