Страница 20 из 430
Заведующий снова вспомнил слова члена правления, и выговор от городского управляющего, и то, что комната его дочерей находится над первым коридором.
— Мало того, что рабочие повсюду бастуют, вы еще хотите поджечь завод! — сказал он возмущенно.
— Нет, — возразил Дадаш спокойно, — зачем рабочему человеку поджигать завод? Где ему без завода работать? И где зарабатывать на хлеб?.. — Он помолчал немного и добавил с уверенностью: — Пока я у ворот, ни один дурной человек на завод не пройдет!
Заведующий взглянул на Дадаша. Он много лет знал этого долговязого, лысого человека, стоящего у ворот, и понимал, что о поджоге не может быть и речи. Раздражение его улеглось.
— Ты хороший сторож, — сказал он. — Но колокол звонил на весь завод, все знают, что пожар возник из-за тебя. Если я не уволю тебя, каждый скажет: Дадаш сделал пожар, а заведующий его не уволил, — не беда, если и я сделаю… Помнишь, приезжал летом хозяин из Петрограда и приказывал: никого из посторонних на завод не пускать. Мы работаем теперь для войны…
Он чувствовал неловкость перед старым сторожем и потому говорил так пространно.
Но Дадаш не понимал: при чем тут война?
— Признайся, Дадаш, ты сам виноват, — сказал заведующий.
— Это вентиль виноват, — ответил Дадаш.
— Сколько раз я говорил, чтоб не раскручивали вентиль! — сказал заведующий с досадой. — Льете мазут как воду, благо бесплатный.
Но Дадаш упрямо покачивал головой:
— Это вентиль виноват, вентиль!
— Не вентиль, а жилец твой. А ты за него отвечаешь. Да еще за то, что пустил жить без разрешения. Понял?
Губы Дадаша задрожали.
— Я служу здесь семнадцать лет… — промолвил он, и трудно было понять, чего больше в его голосе — горечи или гнева.
— Ладно, — сказал заведующий, смягчившись. — Похлопочу о тебе в городской конторе.
Каждое утро подходил Дадаш к заведующему, снимал папаху, стоял перед ним с вопрошающим видом. Но заведующий не мог дать ответа: в городской конторе о пожаре не знали — разве это пожар? — и не хотелось самому напоминать о том, за что его не похвалят и что может кануть в неизвестность, если смолчать. Однако оставить сторожа на работе, скрыв его проступок, тоже было небезопасно, — найдутся враги, донесут в городскую контору, как следит заведующий за охраной завода: даже поджог сходит людям с рук. И заведующий понял, что лучше уволить сторожа, чем самому нажить из-за него неприятности.
Он снова вызвал Теймура.
— Пусть старик остается жить на заводе до конца месяца, а к воротам его не ставь, — сказал он Теймуру.
Вечером заведующий рассказал об этом жене он всегда перед сном рассказывал ей о событиях дня, — и она одобрила его за поблажку, оказанную старому сторожу: до конца месяца Дадаш подыщет себе новую работу и кров.
Теймур пошел к Дадашу.
— Будешь жить здесь до новолуния, а к воротам не становись, — сказал он Дадашу. — Заведующий приказал.
— Все врешь ты, — ответил Дадаш хмуро. — Я служу здесь семнадцать лет. Меня знает хозяин из Петрограда.
К полуночи Дадаш пошел на вахту. Было начало лунного месяца, ночь была темная. Не дойдя до ворот, Дадаш столкнулся со сменным.
— Ты что ж не дождался меня? — спросил он сменного.
Тот быстро прошел мимо Дадаша, словно не замечая его.
«Больной, что ли? — подумал Дадаш и вышел за ворота.
На скамейке сидел закутанный в бурку человек.
«Из Теймуровой шайки», — узнал Дадаш.
И вдруг ноги у него задрожали и подкосились: он понял, что у ворот, на скамейке, где просидел он семнадцать лет, сидит вместо него новый сторож. Чувство тоски и одиночества пронзило его, словно отняли у него что-то родное и дорогое, как в тот день, когда навеки закрыла глаза Сара…
Каждый вечер глядел Дадаш на небо. Месяц все увеличивался.
Много свободного времени было теперь у Дадаша. Он навещал в больнице Таги и всякий раз спрашивал:
— Куда ж ты пойдешь, Таги, когда выздоровеешь?
Таги отшучивался:
— Поеду в Петроград, в гости к члену правления!
— Далеко туда ехать, денег не хватит!
Таги переставал шутить.
— Я еще не внес тебе плату за угол, — смущенно говорил он Дадашу.
— Придет время — внесешь, — успокаивал его Дадаш. Странно: он чувствовал себя виноватым перед Таги.
Однажды, пересекая больничный двор, Дадаш увидел, как несут в мертвецкую какого-то покойника. Труп был покрыт бязевой окровавленной простыней, как туша в мясной лавке.
«Мне еще не скоро умирать, — подумал Дадаш, хотя я худой и плешивый…»
В один из этих дней к Дадашу пришел Саша.
— Тебя, я слышал, гонят с завода, выселяют из комнаты? — спросил он.
— Нет, — не признавался Дадаш. — Я живу здесь семнадцать лет. Меня знает хозяин из Петрограда. Меня не могут выселить.
— Нет, могут, — сказал Саша.
— Могут! — подтвердил Юнус.
Дадаш с изумлением взглянул на сына: впервые в жизни перечил ему сын.
— Я за тебя напишу письмо в Петроград, к хозяину, который тебя знает, — предложил Саша.
Дадаш в раздумье пожал плечами:
— Пиши, если хочешь.
Саша присел к ящику Юнуса и написал письмо в Петроград, к члену правления, который летом приезжал на завод. Перед тем как заклеить конверт, Саша перевел Дадашу письмо.
В письме говорилось, что если сторож Дадаш в чем-либо и виноват, то лишь в том, что без разрешения впустил углового жильца; в пожаре же виновата администрация, не следящая за ремонтом рабочих жилищ, за вентилями.
— Это вентиль виноват, вентиль! — горячо подхватил Дадаш.
В письме подчеркивалось, что пожар не наделал беды, что сторож Дадаш безупречно прослужил семнадцать лет, что это его первое упущение.
Дадаш одобрительно закивал головой.
— Пиши еще, что я вдов, что у меня двое детей, — сказал он.
— Не смей писать этого, Сашка, не смей! — закричал вдруг Юнус, а Дадаш снова с изумлением взглянул на сына: второй раз перечил ему сын. Что с ним такое? Чего он так сердится? На кого? Разве не правда, что он, Дадаш, вдов, что у него двое детей? Злое, злое время пришло для Дадаша: первенец поднимает на отца голос.
— Подпиши, — спокойно сказал Саша, протягивая Дадашу письмо. — А про то, что ты вдов и что у тебя двое детей, может быть, в самом деле писать не стоит.