Страница 20 из 23
Глава 10
Вот ты и попался, Макаров.
Написал это в блокноте в пять утра, сидя на своей кровати. Посмотрел на написанное. Ничего не зачеркнул.
Впервые за две недели – ничего не зачеркнул.
Маш спала у себя.
Я проснулся в четыре пятьдесят две, внутренние часы, выработанные за восемнадцать лет службы, не спрашивают разрешения и не делают исключений из правил. Восьмое марта, воскресенье, рядом спит женщина и все равно подъем в четыре пятьдесят две.
Я лежал и смотрел в потолок ее квартиры.
Потолок был такой же, как у меня, той же высоты, с той же трещиной наискосок от угла, с теми же следами от старой люстры. Одинаковые квартиры в одном и том же доме. Но что-то в этом потолке было не так, или это я был не таким, лежа под ним, а потолок был ни при чем.
Потом я повернул голову и посмотрел на девушку.
Она спала на боку, лицом ко мне, одна рука под щекой, другая вытянута на подушке. Рыжие волосы рассыпались по белой наволочке так, как рассыпаются только во сне и никогда нарочно. Ресницы длинные, раньше я этого не замечал, она почти всегда носила очки. Дышала ровно, глубоко, с тем полным доверием к окружающему пространству, которое бывает только у людей, чувствующих себя хорошо и в безопасности.
Три ее будильника молчали на тумбочке. Я посмотрел на время: пять ровно. До первого оставалось сорок семь минут. Потянулся к телефону и отключил все три.
Пусть спит.
Встал, ушел в свою квартиру через плед. Сел на край кровати, взял блокнот с тумбочки, уже по привычке, рука сама нашла. Открыл на странице с правилами. Прочитал:
«Не смотреть на соседку. Совсем»
.
«Особенно во сне»
. Зачеркнутое
«Не проходить через плед без необходимости»
.
«Если придет – я буду дома»
.
Долго смотрел на все это.
Потом написал в самом верху страницы, над всеми правилами:
«Вот ты и попал, Макаров».
Закрыл блокнот.
***
Я думал о Юльке из параллельного класса. Мне было семнадцать, ей шестнадцать, и я был уверен, что это навсегда, с той абсолютной уверенностью, которая бывает только в семнадцать лет и не предполагает никаких сомнений в собственной правоте.
Через полгода Юлька с родителями переехала. Я переживал это с месяц, потом поступил в военное училище и понял, что жизнь гораздо шире, чем казалось в школе.
Думал о Веронике. Дочке начальника полка, красивой, умной, привыкшей к тому, что на нее обращают внимание. Мне было двадцать два, я был уверен в себе и совершенно не уверен в том, что делаю. Вероника нашла кого-то из гражданских, с квартирой в Москве и предсказуемым графиком работы. Если подумать, правильный выбор.
Думал о Свете – своей первой жене. Это была не ошибка, а искреннее намерение, которое столкнулось с обстоятельствами, оказавшимися сильнее намерения. Она ждала. Долго ждала: три года, пять лет, семь. Потом перестала.
Позвонила и сказала:
«Миша, я больше не могу жить в казенных квартирах и ждать звонка, которого может и не быть. Или быть, но мне сообщат, где забрать твой труп»
. Я сказал:
«Понимаю»
. Она сказала:
«Прости»
. Я сказал:
«Не за что»
. Это была правда.
После Светы прошло несколько лет, в течение которых у меня были женщины, но ничего такого, о чем стоило бы писать в блокноте.
И вот.
Снова вернулся в Квартиру Марии, сел на кровать, смотрел на рыжие волосы на белой наволочке, на руку, протянутую к тому месту, где только что был я. Она потянулась во сне, нащупала пустоту и чуть нахмурилась, не просыпаясь.
Влюбился
, – сказал себе. Не как открытие – как констатация факта, который существовал уже давно, просто я предпочитал его не замечать.
Не как в Юльку, там было семнадцать лет и абсолютная безосновательная уверенность. Не как в Веронику, там было самолюбие и желание добиться своего. Не как в Свету, там было тепло, искренность, но в конечном счете этого было недостаточно для того, что я представлял собой как человек.
Иначе.
Так, как, видимо, влюбляется подполковник в тридцать восемь лет, когда у него за плечами достаточно, чтобы понять разницу между «хочу» и «нужно». И когда оба этих слова указывают в одну сторону.
В последний раз.
Встал, оделся тихо, профессиональный навык, чтобы не разбудить, вышел.
Цветочный павильон открывался в шесть. Я знал, пробегал мимо каждое утро, отмечал автоматически, как отмечают все, что может пригодиться. Сегодня пригодилось.
Продавец, немолодая женщина, в теплой куртке прямо поверх рабочего халата, посмотрела на меня с тем видом, с каким смотрят на мужчин, которые приходят в цветочный в начале седьмого утра 8 марта. Взгляд понимающий, без лишних вопросов.
– Что берете?
Смотрел на витрину. Розы – нет. Розы принес Олег, красные, двадцать штук, с самодовольной улыбкой. Тюльпаны – ей уже дарили, весь 11 «Б» постарался.
Желтые хризантемы стояли в дальнем углу. Большие, лохматые, очень живые, похожие на маленькое солнце, которое кто-то поставил в ведро с водой.
– Вот эти, – сказал я. – Все.
Продавец посмотрела на меня. Потом на хризантемы. Потом снова на меня.
– Все?
– Все.
Она помолчала секунду.
– Серьезная женщина, – сказала, не спрашивая.
– Да.
Это тоже была констатация факта.
***
Когда я вернулся, Маша еще спала.
Положил хризантемы на кровать рядом с ней, осторожно, чтобы не разбудить, и не рассчитал: цветов было много, они заняли почти все свободное место, и она проснулась от запаха раньше, чем от движения.
Открыла глаза. Увидела цветы. Потом меня. Несколько секунд просто смотрела. Сонная, с помятой щекой, с волосами в окончательном творческом беспорядке.
– Это что?
– Хризантемы.
– Я вижу, что хризантемы, – Маша приподнялась на локте, посмотрела на масштаб. – Михаил Давидович, ты скупил весь павильон?
– Не весь. Только желтые.
Она смотрела на меня поверх хризантем с выражением лица, которое я уже научился читать: она не знала, смеяться ей или говорить серьезно, и в итоге делала и то, и другое.
Сел рядом, взял ее лицо в ладони, это был уже привычный жест, ставший привычным за две ночи и один день, что само по себе было симптомом. Поцеловал в лоб, в висок, в скулу.
– Ты как эти цветы.
– В смысле? – тихо спросила она.
– Мое маленькое солнышко.
И почувствовал, как она вздрогнула. Посмотрел, по ее щеке катилась слеза. Одна, молча, без предупреждения.
– Маша.