Переломный год

Глава 30 Кривой Рог

Артподготовка началась в четыре часа. Из плавней по краю балки её было слышно так, как слышно товарный поезд за лесом — сначала отдельные удары, потом сплошной гул, в который удары входят как камешки в воду.

Подполковник Тищенко стоял на бруствере наблюдательного пункта, смотрел на тот берег. Тот берег был ещё в темноте, но над ним уже шевелились вспышки — то ярче, то тусклее, как огни на отдалённом аэродроме. Хутор Зелёная Балка горел, как ему и положено гореть при правильно поставленной артподготовке.

— Полчаса по графику, — сказал начштаба батальона капитан Лебедь, не отрываясь от стереотрубы. — Дивизион Гарнаева работает чётко. Третья батарея ушла на корректировку, шестая — на подавление пулемётных точек.

— Кораблёв?

— Готов. Первая рота на исходных, вторая — за ней с разрывом в двести.

— Танкисты?

— На подходе. Майор Сидоренко выйдет на рубеж атаки в четыре двадцать пять. Шесть машин. Топлива по половине бака.

Тищенко кивнул. Из портсигара достал папиросу, сложил ладони лодочкой, прикурил. Дождь шёл четвёртые сутки, не такой, чтобы захлёбываться, но достаточный, чтобы окопы стояли в воде по щиколотку и чтобы шинель к утру весила как полпуда сырого песка. Папиросу пришлось прятать, иначе бы намокла.

Кораблёв был молодой, двадцати двух лет, командовал ротой второй год. Тищенко его взял с госпиталя в апреле сорок третьего — без выбора, потому что предыдущего ротного убило в мартовских боях, а присылать никого не торопились. Кораблёв оказался толковый, неровный, иногда хамоватый, но в бою — не дёргающийся, и это было главное.

В четыре двадцать пять артиллерия перенесла огонь. На том берегу пошёл вал.

— Сидоренко на рубеже.

— Кораблёв, в атаку.

В сером предутреннем свете рота поднялась из плавней. Тищенко смотрел через бинокль. Первая шеренга вошла в воду на пологом южном краю балки — там, где ил по колено, а не по пояс. Шеренга шла молча, почти не наклоняясь, потому что командиры приказали не наклоняться: лишний шаг в воде сейчас опаснее немецкой пули.

Из хутора ударил «эмгач». Тищенко успел увидеть, как трое из первой шеренги упали в воду. Один не поднялся.

— Дот на правом краю. Не подавили.

— Сидоренко!

По цепи передали. Через минуту из плавней слева вышел один «тридцатьчетвёрка». Башня повернулась, ствол опустился, пушка ударила. Дот в правом краю хутора замолчал. Из плавней вышли ещё три танка.

Первая рота поднялась на берег. Открылся короткий огонь с немецкой стороны — из траншеи, из подвала каменного дома, ещё откуда-то выше. Не сильный — артподготовка свою работу сделала. Кораблёв вёл роту через первую линию траншей.

— Тищенко на КП, — доложил по «вызову» помощник. — Из дивизии: какова обстановка?

— Передай: вошли в траншею первой линии. Потерь до взвода. Продолжаем.

— Дивизия требует: к шести взять хутор, к девяти выйти на дорогу Александрия — Долинская.

— Передай: к шести возьмём.

К шести не взяли.

К шести взяли первую линию траншей, две избы на южной окраине и каменный погреб, в котором немцы держали ротный КП и из которого утащили четырнадцать ящиков консервов и шесть мешков муки. Кораблёв был ранен в левое плечо, навылет, но остался в строю. Помкомвзвода Ваганов был убит в избе, только не сразу: лежал в углу с пробитым животом часа полтора, пока его не нашли. Из первой роты дошло до окраины хутора шестьдесят два человека из ста сорока двух.

Тищенко перешёл на ВПУ — выдвинутый пункт управления, метров двести от хутора, в воронке от тяжёлого снаряда. Сидел на ящике из-под мин. Сидоренко сидел рядом, с забинтованной правой рукой: осколок от своего же выстрела рикошетом по броне.

— Что у нас, Игнат.

— Три машины целые, две — без хода, одна — без башни. Башня осталась во дворе у дома номер четыре, я к ней потом схожу, может, что снять можно. Экипажа в той машине — двое сгорели, двоих отправили в санбат, одного на носилках.

— Дойдут?

— Один — нет. У него ноги до колена.

Тищенко закрыл глаза, открыл.

— Дальше что у тебя?

— Топлива на два часа боя. Снарядов — шесть на машину. Если немцы пойдут в контратаку, я смогу отбить одну. Вторую — нет.

— Они пойдут.

— Я знаю.

С севера, со стороны Александрии, по полевому телефону пришёл рассыпавшийся голос — связь шла через два промежуточных пункта и пропадала на каждом третьем слове.

— Тищенко!.. дивизия… приказ… закрепиться…

— Не слышу!

— … закрепиться по линии хутор — высота… сорок… шесть… ждать смены…

Связь оборвалась.

— Лебедь!

— Я.

— Запиши: закрепиться по северной окраине хутора и высоте сорок шесть. Доложить в пятнадцать ноль ноль. Кораблёва ко мне.

Кораблёв пришёл через двадцать минут, держа левую руку прижатой к боку. На шее у него висел немецкий автомат — «шмайссер» взяли в избе у убитого офицера. Тищенко посмотрел на автомат, ничего не сказал.

— Андрей. Закрепляешься по северной окраине. Ваганова — куда?

— В подпол у избы три. Я разрешил, потом перенесём.

— Хорошо. Иди.

Кораблёв ушёл. Тищенко вытащил из планшета карту, посмотрел. Хутор взят. Хутор был ничто — пять домов на холме, между балкой и грунтовой дорогой. Но если по этой дороге к утру выйти не успеют другие — те, кто на левом фланге, — то к завтрашнему вечеру немцы перебросят с севера ту самую Девятую танковую, о которой им рассказали ещё на инструктаже. И тогда хутор будут отдавать обратно.

Тищенко сложил карту, убрал. Прикурил вторую папиросу. Дождь продолжал идти.

Немецкая контратака так и не пошла. Сидоренко правильно догадался — у Девятой танковой топлива было меньше, чем у его шести машин. Уже под вечер пришёл связной из дивизии с приказом продолжать движение на север, и часа через два, когда хутор уже надёжно стоял за их спиной, тридцать четвёртая стрелковая прошла мимо них и ушла на Долинскую.

Тищенко сидел в немецком погребе на ящике, который немцы оставили с надписью «Sauerkraut Konserven 1942». Пил из захваченного термоса остывший кофе. Кофе был настоящий — из бразильских.

В Апостолово после полудня ничего не работало в том режиме, в котором ему полагалось работать. Телефон шёл с перерывами. Стрелки перешли в режим «по флажку». Со станции под Никополем второй день шли эшелоны на запад, по большей части — разрозненные, потому что начальник участка погиб ещё в среду, и в его кабинете теперь сидел молодой обер-лейтенант, который графики составлял прямо на коленке.