Переломный год

— Из сорока семи. На сентябрь, по моим прогнозам, придёт шестьдесят. Мы отправим тридцать. Это арифметика, господин канцлер. Я не политик. Я мастер. И мне с этой арифметикой каждый день вставать.

Шниттке закрыл рот. Стоял. Ждал.

— Кто у вас работает?

— Шестьсот двадцать человек. Из них четыреста — иностранные рабочие, в основном бельгийцы и чехи. Остальные — наши, кто по броне, кто по возрасту. Из четырёхсот иностранных в июле сбежали девять.

— Девять.

— За месяц. Раньше бывало двое-трое.

— Понял, Шниттке.

Бек повернулся, пошёл к выходу. Шниттке шёл сзади, на полшага сзади, как полагается. У ворот Бек остановился, обернулся.

— Шниттке, у вас есть сын?

— Был. В сорок первом.

— Простите.

— Это не вы. — Шниттке смотрел в землю. — Это до вас было.

Бек кивнул. Сел в машину. Бойнебург закрыл дверь.

Назад ехали через Шарлоттенбург. На углу Кант- и Уландштрассе, у разрушенного дома, рабочая команда — четыре человека, двое из них стариков, один подросток, одна женщина в платке — разбирала кирпичную стену вручную. Подросток поднимал кирпич, обивал с него старый раствор, передавал старику, старик складывал в штабель. На штабеле уже было кирпичей пятьсот.

«Хорьх» остановился перед светофором. Бек смотрел через стекло. Подросток поднимал и обивал, поднимал и обивал. Делал это так, как будто это была единственная работа в его жизни, и она будет длиться столько же, сколько его жизнь. Когда «Хорьх» тронулся, Бек продолжал смотреть на штабель кирпичей через заднее стекло, пока тот не пропал за углом.

Обед был лёгкий: суп, хлеб, варёная свёкла, чай. Бек ел один в малой столовой. Хайнц убрал посуду через пятнадцать минут.

В половине третьего пришёл Гальдер.

Гальдер тоже был старый. Бек смотрел на него и видел собственное лицо — может, на пять лет моложе, но из той же породы. Они оба прослужили в одной армии в четырнадцатом, в одной академии после, в одних штабах — до тридцать восьмого. Потом Гальдер служил Гитлеру, а Бек был в отставке. Потом — двенадцатого декабря сорок первого — оба оказались в одном кабинете, и с этого момента служили вместе.

— Что у тебя, Франц.

— Кривой Рог не остановим. Прорыв уже двенадцать километров. Девятая танковая теряет машины быстрее, чем приходят замены. Я могу обещать ещё трое суток — потом отвод. Линия — Александрия — Долинская.

— Резервы.

— Нет. С севера снимать нельзя, у Полоцка Конев готовится. С запада — Кент висит на волоске, я не имею права ослабить группировку на побережье. Из Франции — три дивизии можно, но они дойдут к двадцать пятому. К двадцать пятому в Кривом Роге будет советский. Сожжём, что сможем.

— Никополь.

— Никополь Хартман эвакуирует. Марганец — около восьмидесяти процентов запасов уже вывезено, остальное взрываем послезавтра. Шахт говорит — потеря на три месяца тяжёлая, дальше — катастрофа.

— Шахт всегда говорит «катастрофа». Понятно. Что ещё?

— Тресков просится на фронт.

— Опять.

— Третий раз за две недели. Он считает, что должен быть там, где гибнут.

— Тресков нужен мне здесь. Передай: пока я канцлер, он начштаба. Когда я перестану быть канцлером — пусть едет куда хочет.

— Передам.

Гальдер постоял ещё минуту, обсуждая мелочи — расход боеприпасов, ремонт мостов, очередную просьбу Антонеску об аудиенции. В четверть четвёртого ушёл.

Бек остался один в кабинете. На столе лежала оперативная карта, на ней отметки за вчерашний и сегодняшний день. Юго-восточный угол — красное, расползающееся. Север — спокойно. Запад — тишина.

Он подошёл к карте. Долго смотрел. Не на карту — на угол стола, где лежал карандаш.

В коридоре, когда выходил, навстречу шёл полковник. Хальдерсбург. Из канцелярских ветеранских — он туда попал по квоте полгода назад, через рекомендацию ветеранского управления, биография без пятна. Бек его знал в лицо.

— Господин канцлер.

— Хальдерсбург.

— Записка к вашему сведению по статистике инвалидных пенсий, господин канцлер. Внести в график?

— Передайте Бойнебургу. Он определит.

— Слушаюсь.

Хальдерсбург отдал честь, прошёл мимо. У него была лёгкая, по-офицерски правильная походка. На левом рукаве чернела траурная лента, неширокая. Бек шёл дальше, к лестнице.

Уже на лестнице Бойнебург, поравнявшись, тихо сказал:

— Не нравится мне этот полковник, господин канцлер.

— Чем?

— Не знаю.

Бек ничего не ответил, спустился ещё на марш.

— Когда поймёшь — скажи, — сказал, не оборачиваясь.

— Слушаюсь.

Вечером пришла третья сводка. Кривой Рог — прорыв шестнадцать километров. Девятая танковая сгорела наполовину. Гальдер начал отвод, как обещал.

Бек прочитал сводку, расписался, отдал Хайнцу. Хайнц принёс ужин — суп, хлеб, чай. Бек сел в кресло у окна, поел. Поставил тарелку на пол рядом с креслом. Через минуту закрыл глаза.

Не дошёл до спальни — три метра.

Хайнц через полчаса вернулся, увидел, не стал будить. Накрыл пледом. Унёс тарелку. Закрыл за собой дверь.

За окном Берлин притих к десяти вечера, как притихал каждый вечер с осени сорок первого. Где-то к северу, в стороне Плётцензее, поднимался слабый дым — тюрьма работала, как и все другие учреждения в этой стране, в три смены. Бек этот дым не видел, потому что спал. Над крышами загорались первые звёзды.