Переломный год

— Восточная окраина. Огня нет. Гражданских пока тоже нет. В первой улице — пусто. Войдём?

— Войдите медленно. Каждый дом — проверка. Сапёры — мины. Особый отдел — допрос гражданских, если найдутся.

— Понял.

— И — Бычков.

— Слушаю.

— Не торопись. Время есть.

— Есть.

Тридцатого апреля в десять часов утра Дроздов с разведвзводом и Хабибулиным вышел на западную окраину Никополя.

Город он проходил два дня. С двадцать восьмого по тридцатое — медленно, квартал за кварталом, дом за домом. Большинство домов были пустые — ни немцев, ни гражданских, ни мебели даже: немцы вывезли всё, что можно было вывезти, в марте-апреле. Несколько домов были подорваны — фундаменты целы, стены частично, крыша снята. В одном — взорвали склад, который занимали немцы; в нём сейчас лежали обломки досок, ящиков с надписями «Wehrmacht», битое стекло, остатки бумаги.

Гражданских было мало. Старики — человек тридцать, выйдя из подвалов на второй день, когда поняли, что немцы ушли, а советы пришли. Женщины — десять, может быть пятнадцать; в основном пожилые, в платках, с тяжёлыми руками. Детей — двое, оба мальчики, лет восьми и десяти, грязные, в обносках, без матерей: мать восьмилетнего, как потом узнал Дроздов, умерла зимой от тифа; мать десятилетнего была угнана в Германию в феврале.

Дроздов приказал особому отделу собрать всех гражданских в одном здании — школе номер три на улице Дзержинского, которую немцы не разрушили, потому что использовали под казарму, — и обеспечить их питанием с полевых кухонь. Особый отдел приказ выполнил.

Тридцатого утром Дроздов вышел на западную окраину города. Окраина шла под обрыв, к рукаву Днепра — это был не главный канал реки, а боковой, шириной примерно сто двадцать метров, и за ним — низменность, болото, ещё дальше — основной канал и противоположный берег. На карте район за рукавом был обозначен как «Марганец» — посёлок с теми самыми рудниками, дым от которых Дроздов видел десятого марта.

Сейчас дыма не было. Был запах.

Запах серы, тонкий, металлический, какой бывает после взрыва капсюлей или после артиллерийского обстрела складов взрывчатки. Запах шёл с того берега, от посёлка Марганец, и ветер с юго-востока нёс его прямо на западную окраину Никополя. Дроздов остановился у обрыва. Хабибулин — сзади. Разведвзвод — лейтенант Хорошев со своими восемнадцатью бойцами — рассыпался по фронту.

Дроздов поднял бинокль. На той стороне рукава — посёлок: одноэтажные домики, заводские здания, водонапорная башня. Между домами — холмики чёрного и серого, неправильной формы. Дроздов смотрел дольше. И понял.

Это были не насыпи — это были обломки шахт. Шахтные стволы, подорванные, обвалившиеся внутрь, образовавшие на поверхности неровные холмы из земли, бетона, стальных конструкций, кусков подъёмных машин. Между холмами — три-четыре заводских здания: цеха обогащения, мастерские, склады. Все — без крыш, со снятыми окнами, с пустыми проёмами дверей. Цеха разобраны изнутри — оборудование вывезено или взорвано.

Это было то, что Маркин говорил в феврале. Это было то, чего боялся Лопухин в марте. Это было то, ради чего Дроздов гнал свой батальон через мёрзлую землю восьмого марта и через сухую землю двадцать восьмого апреля. И это было то, что не получится: рудники взяты пустыми. Не «частично разрушенными» — пустыми. Не «доступными к восстановлению через два-три месяца» — на восемь, на десять, на четырнадцать.

Дроздов опустил бинокль.

— Хабибулин.

— Я.

— Закурить есть?

— Махорка, товарищ старший лейтенант. Сами знаете.

— Дай.

Хабибулин достал из кармана кисет, свернул самокрутку, протянул. Дроздов взял, прикурил от спички, сделал затяжку. Дым — горький, царапающий горло — пошёл вниз, в лёгкие. Дроздов курил редко, может быть, два-три раза в год. Сейчас был тот случай.

Он стоял на обрыве, смотрел на тот берег и курил.

За спиной у него был город — пустой, с тремя десятками стариков и одной школой, превращённой в комендантский пункт. Перед ним — рукав Днепра, шириной сто двадцать метров, и посёлок Марганец, и взорванные шахты, и запах серы. Где-то западнее, в восьмидесяти километрах, немцы строили новую линию — у Кривого Рога. Туда уехали эшелоны с оборудованием. Туда уйдёт и арьергард. И там, через два-три месяца, всё начнётся снова.

Хорошев подошёл сзади:

— Товарищ старший лейтенант. Разведка вернулась с северной окраины. На набережной — немцы. Арьергард. Удерживают три моста через рукав. Огонь не открывают, но позиции готовы.

— Сколько?

— Около двух рот, по оценке Кузнецова. Окопы у самой воды, зенитки на бруствере. Командует — судя по форме — оберст, средних лет.

— Оставьте их.

— Не атакуем?

— Не атакуем. Сами уйдут. Когда — не знаю, но скоро. Может, сегодня ночью, может, завтра утром. Мосты они уже заминировали — мы видели сапёров вчера в бинокль с шестой линии.

— Понял.

— И — Хорошев.

— Слушаю.

— Не лезьте к ним. Если откроют огонь — ответьте. Если нет — стойте за углом. Лишних потерь сегодня не нужно.

— Есть.

Хорошев ушёл. Дроздов докурил, бросил окурок в обрыв. Окурок упал в воду рукава — далеко внизу, и Дроздов увидел, как он плывёт, маленькая точка на серой воде, в сторону юга, к основному руслу Днепра.

Первого мая в семь утра арьергард немцев на набережной открыл огонь.

Это было неожиданно — они стояли спокойно почти сутки, и Дроздов ждал, что они уйдут ночью без шума, как ушли с пятой и шестой линий. Но они открыли огонь — пулемётный, с двух точек, по позициям разведвзвода Хорошева на западной окраине города. Двое раненых у Хорошева в первые минуты. Дроздов запросил артиллерию.

Боголюбов отдал команду: два дивизиона 122-мм гаубиц М-30, двадцать четыре ствола, пристрелка по немецким позициям на набережной. Десять снарядов на ствол. Двести сорок снарядов на узкий участок длиной триста метров.

Дроздов знал этот полк. Сорок седьмой артиллерийский полк, прибывший с Карельского в феврале. Командир одного из дивизионов — Джугашвили, по имени Яков, артиллерист с Халхин-Гола. Маркин говорил об этом дивизионе в марте: «Молодой капитан, отец у него известный, ставит дело строго». Дроздов про себя удивился — но не отвлёкся.