Переломный год

— Хорошо. — Бек взял ручку. — Подписываю.

Расписался — внизу третьей страницы, мелким аккуратным почерком, который у него остался с прусской военной школы. Поставил дату: «3.III.1943». Закрыл папку, подвинул к Гальдеру.

— Что-нибудь ещё?

Гальдер посмотрел на него. Бек выглядел так же, как всегда, — те же глаза с лёгкими тёмными кругами, та же ровность голоса. Но что-то изменилось. Может быть, плечи стали тяжелее. Может быть, в углах рта появилась складка, которой не было.

— Англия, — сказал Гальдер. — Плацдарм держится?

— Держится. Штудент закрепился. Бои у Эшфорда. Британские резервы подходят медленно — у них железные дороги в Кенте перерезаны нашей авиацией.

— Долго можно держать?

— Месяц. Может быть, шесть недель. Если Черчилль не уступит — отведём. Если уступит — закрепим.

— Уступит?

— Вотум недоверия в парламенте через две недели. Если Черчилль проиграет — новый кабинет начнёт переговоры. Если выиграет — будет другой расчёт.

Гальдер кивнул. Развития нет — все ждут парламента.

— Я полечу обратно.

— Лети.

Гальдер взял папку. У двери обернулся.

— Людвиг.

— Что?

— Если Черчилль уступит — то, что я делаю на Юге, станет ненужным. Танки будут нужны меньше, потому что войны на одном фронте не будет.

— Не станет ненужным. Танки будут нужны всегда. Только не так срочно.

Гальдер кивнул и вышел.

В кабинете остался один Бек. Он посмотрел на закрытую дверь, потом на стол, потом на верхний ящик стола, в котором с ноября лежал конверт с красным сургучом — нераспечатанный, неизменный. Ящик был заперт. Ключ в кармане кителя. Бек не пошевелился, чтобы открыть. Снял очки, положил на папку, которую только что подписал, и стал смотреть в окно, где в темнеющем небе над крышами Вильгельмштрассе уже зажигались первые точки звёзд.

Тресков проводил Гальдера обратно к машине. По пути сказал:

— У меня просьба.

— Слушаю.

— Я хочу на фронт. Я говорил с канцлером в мае, он отказал. Сейчас я снова прошу. Любую должность — корпус, дивизия, бригада, всё равно. Где идёт настоящая работа.

Гальдер посмотрел на него. Хороший офицер. И хороший человек, что бывало реже.

— Я ему скажу.

— Спасибо.

— Не благодари. Я не знаю, что он ответит.

— Я знаю, что он ответит. Откажет. Но я хочу, чтобы он отказывал каждый раз, не один раз навсегда.

Гальдер посмотрел на него ещё секунду. Потом кивнул.

— Я скажу.

В машине, по пути на Темпельгоф, Гальдер думал не о Трескове и не о Никополе. Он думал о том, что Бек последние месяцы сидит в кабинете дольше обычного, выходит на прогулки реже, и в углах его рта появилась складка, которой раньше не было. Может быть, оттого, что война, которую он принял в декабре сорок первого как пятилетнее усилие, оказалась десятилетней. Может быть, оттого, что в верхнем ящике его стола что-то лежит, о чём он не говорит даже с Тресковым. Гальдер не спрашивал. Не его дело.

«Шторх» поднялся в шесть часов вечера. К Растенбургу подошёл в девять сорок, ночью, с навигационным фонарём на крыле и встречным ветром. Краузе посадил машину на полосу, освещённую двумя факельными светильниками. Гальдер сошёл, поблагодарил пилота кивком и поехал в Мауэрвальд на чёрном «Хорьхе», который ждал у ангара.

К полуночи он был в своём кабинете. Хайнеман уже ушёл — оставил на столе кружку чая, накрытую блюдцем. Гальдер сел за стол, открыл папку с подписанной директивой Бека и стал диктовать стенографистке фрейлейн Майер приказ Клейсту.

Приказ был длинный, но Гальдер диктовал без пауз — он знал каждый пункт наизусть. Всё то же, что в директиве, только адресованное Клейсту лично, с фамилиями ответственных и шифром «Никополь-Эвакуация». Фрейлейн Майер записывала, не переспрашивая. Дописала, посмотрела на Гальдера. Он кивнул. Она взяла стенограмму и пошла в шифровальную службу — приказ должен был уйти к Клейсту через два часа, по проводам через Краков и Львов до штаба группы армий «Юг» в Запорожье. К пяти утра Клейст его прочитает. К шести начнёт работать.

Гальдер остался один.

Он встал, подошёл к карте. На карте была Никопольская лука с синим контуром, который он обвёл утром. Теперь он взял красный карандаш и нарисовал две стрелки: широкую — немецкий отход на юго-запад, к Кривому Рогу, и тонкую — советское наступление с севера. Дата на красной стрелке — «20–25.III». На синей — «8–15.III» с вопросительным знаком. К двадцатому марта советы могут быть в Никополе. Но город к этому времени должен быть пустым.

Кружка с чаем на столе была уже холодная. Гальдер вернулся, выпил в три глотка — холодный, с осадком, без сахара — и сел.

На столе перед ним лежала сводка по двадцать второй танковой дивизии, понёсшей потери у Орла на прошлой неделе. Шесть страниц. Гальдер не успел прочитать её из-за никопольских расчётов. Открыл первую страницу.

Никополь был решён, но Никополь был один эпизод. За ним стоял Кривой Рог, и там — та же арифметика.

Он начал читать сводку по двадцать второй танковой.

За окном в Мауэрвальде была ночь. Мазурские озёра подо льдом, который уже не держал, но ещё не сошёл. Тихая лесная ночь Восточной Пруссии в марте сорок третьего, в которой Гальдер сидел над картой и считал то, что считать никто кроме него не умел.