Переломный год

Шесть недель — эту цифру Гальдер уже называл Беку в ноябре. Двести двадцать эшелонов. Узел Александровск, по докладу инженера Шторма, пропускал сорок составов в сутки во всех направлениях, из них на эвакуацию — не больше двадцати. Остальные шли на снабжение фронта, на раненых, на возврат пустого состава. При таком ритме — сорок четыре дня.

Гальдер записал на листе бумаги: «44». Подумал. Дописал рядом: «60». Шестьдесят составов в сутки — это значило снимать с других направлений, отказывать в очереди боеприпасам и раненым, чтобы дать дорогу марганцу. Решение было не его. Решение было Бека.

Он взял трубку телефона — не ту, что для оперативной связи с фронтами, а другую, на маленьком столике у окна, с пометкой «Reichshauptstadt».

— Шахт.

— Гальдер. Доброе утро. Никополь. Эвакуация оборудования. По текущему графику — сорок четыре дня. Мне нужно сократить.

— Это не я.

— Я знаю. Сколько составов в сутки может пропустить Александровск, если дать ему приоритет?

Пауза. На том конце Шахт думал. Гальдер слышал, как он отстукивает что-то по столешнице — карандашом или пальцем.

— При перенаправлении снабжения на Кривой Рог — тридцать пять. Может быть тридцать семь. Сорок — нет.

— Шестьдесят.

— Что?

— Шестьдесят составов в сутки. Восемнадцать дней вместо сорока четырёх.

Шахт молчал три секунды.

— Это сверх проектной мощности. Параллельная разгрузка, временные пути, удвоенный личный состав. Можно сделать, но не я это утверждаю.

— Бек.

— Канцлер. Да.

— Я свяжусь.

Шахт положил трубку. Гальдер — чуть позже. На листе бумаги перед ним стояло «44» и «60». Он дописал третью цифру: «18». И обвёл её.

К двадцатому марта — конец эвакуации. После двадцатого — подрыв шахт и отвод пехоты на запад. Советы возобновят наступление не раньше апреля: распутица не даст. Никополь к этому времени будет пустым.

Самолёт «Шторх» поднялся с аэродрома Растенбург в час сорок пять пополудни, при низкой облачности и северо-западном ветре. Пилот, гауптман Краузе, тот же, который возил Гальдера в Берлин раз в три-четыре недели с июля сорок первого года, занял курс на запад, обходя Кёнигсберг с юга. Высота — четыреста метров под облаками. Расчётное время в пути — три часа двадцать минут.

В кабине «Шторха», тесной, с открытым обзором назад и в стороны, было холодно: обогрева не было, и Гальдер сидел в шинели, в кожаных перчатках, в меховой шапке с опущенными ушами. На коленях лежал планшет с двумя документами: расчёт по эвакуации и проект директивы Клейсту — черновик, ещё не подписанный.

Внизу шла Восточная Пруссия — поля, разбитые на правильные прямоугольники, лесные массивы, изредка деревня с лютеранской церковью посередине, изредка усадьба с подъездной аллеей. Снег лежал ровно, серовато-белый, какой бывает после четырёх месяцев и трёх оттепелей.

Гальдер не смотрел вниз. Он перечитывал директиву. Шесть пунктов — сроки, эшелоны, снабжение, арьергард, — и главное: шахты подрываются только после письменной команды Гальдера, не раньше двадцатого марта. Самовольный подрыв — преступление против Рейха.

Гальдер перечитал директиву трижды. Не для того, чтобы найти ошибки — ошибок не было, директиву составил его адъютант майор Шерф, который ошибок не делал. Перечитал, чтобы убедиться, что Бек прочитает и поймёт без объяснений.

В четыре пятнадцать пополудни «Шторх» приземлился на аэродроме в Темпельгофе, на полосе номер три, очищенной от снега. Краузе вырулил к ангару. Гальдер сошёл. У трапа стоял Тресков, начштаба Бека, в шинели с генеральскими петлицами, и автомобиль с водителем за рулём.

— Господин начальник Генерального штаба.

— Тресков.

— Канцлер ждёт. Я провожу.

Они поехали на Вильгельмштрассе. По пути молчали — у обоих было слишком много того, что говорить нужно было только в кабинете канцлера, не в машине. Берлин по сторонам проходил серым: дома, лишённые ярких вывесок, тротуары с лужами от мартовской слякоти, прохожие в тёмных пальто. На углу Унтер-ден-Линден стояла очередь к булочной — человек тридцать, в основном женщины. Гальдер посмотрел и отвернулся.

— Что Иачино? — спросил он, чтобы что-то сказать.

— Готовится к выходу в Аденское море. Дёниц передал сведения о британских конвоях. Через две недели.

— Хорошо.

Машина свернула на Вильгельмштрассе. У ворот рейхсканцелярии прошли через два поста охраны — формально, без задержки. Тресков провёл Гальдера прямо в кабинет.

Бек сидел за столом — в той же позе, что всегда: прямо, обе руки на столе, чуть наклонившись над раскрытой папкой. На носу — очки в тонкой металлической оправе, такие же, как у Гальдера. Они никогда не обсуждали этого совпадения.

— Франц.

— Людвиг.

Бек поднял глаза от папки, снял очки, положил их на стол.

— Никополь?

— Никополь. Эвакуация. Восемнадцать дней вместо сорока четырёх. Но для этого нужно сорок эвакуационных эшелонов в сутки через Александровск вместо двадцати. Снабжение фронта перенаправляется на Кривой Рог. Раненых вывозим параллельным маршрутом.

— Кто страдает?

— Никто критически. Снабжение дойдёт с задержкой на сутки. Подвижной состав не вернётся вовремя — дефицит вагонов в Рейхе на две-три недели.

— Шахт согласен?

— Шахт сказал: «не я решаю». Он не возражает.

— Промышленность?

— Шпеер не знает ещё. Я ему звонить не стал — это твоё решение.

Бек кивнул. Взял очки, надел.

— Дай посмотреть.

Гальдер положил перед ним папку с директивой. Бек читал медленно, параграф за параграфом, иногда возвращаясь к началу. Гальдер ждал. В кабинете было тихо. На каминной полке тикали часы — те самые, в позолоченном корпусе, которые Бек унаследовал от прежнего жильца и которые шли неровно: то отставали на десять минут в сутки, то догоняли.

Бек закончил читать. Снял очки.

— Шестой пункт. Сигнал на отвод арьергардов. Кто отдаёт?

— Я. По согласованию с Клейстом.