Страница 54 из 93
Он посмотрел на рисунок ещё раз. Женщина в халате — это Юля, рисунок похожий: фигура высокая, тонкая. Плита — двухконфорочная, на ножках, такая стоит в каждом эвакогоспитальном бараке. Кошка — чёрно-белая, с пятном на лбу. Солнце с лучами разной длины — потому что Гале четыре года, и солнце она рисует так, как видит: не идеальный круг с прямыми лучами, а тёплое пятно с торчащими в разные стороны палочками.
Подпись «галя» — красным карандашом, со строчной буквы. Юля рядом не подписала — оставила как нарисовано.
Не первый рисунок, который Власик ему передавал. Первый был «танк и солнце», тот, о котором он сам говорил отцу на даче второго января, — недавний, прислала Юля до Нового года. Этот, второй, был после Рождества, в начале января, после Юлиного разговора в театре. И отец, прочитав его в Кунцеве, поручил Власику переправить.
Поручил, видимо, тогда же, в первой декаде января. Власик переправил вот так: через фельдъегеря личной связи, который догнал эшелон капитана Джугашвили на узле Синельниково через семь недель после отправки.
Семь недель. На две недели быстрее, чем обычная полевая почта через резерв.
Яков встал. Подошёл к полевой сумке, которая висела на гвозде у входа в палатку. Открыл внутреннее отделение — то, где у него лежало письмо от Юли, полученное в Воронеже в ноябре, и квадратик «Войны и мира» со страницы двести шестой. Положил рисунок туда. Туда же — письмо, аккуратно сложенное вдвое.
Закрыл сумку.
Яков сел обратно на свой ящик. Перед ним на ящике-столе лежала карта района — нарисованная штабом армии, выданная Маркиным утром, с обозначенными огневыми позициями у балки Каменка. Он развернул карту, придвинул лампу. Через десять дней начинать. Шестьдесят восемь километров пути, пять ночных переходов, выход на позицию третьего марта. Артподготовка — на рассвете восьмого. Двести двадцать стволов на узком участке, и у него — двенадцать из этих двухсот двадцати.
Он смотрел на карту. Балка Каменка шла с северо-востока на юго-запад, в трёх километрах от первой немецкой линии. По плану его дивизион ставился на южном борту балки, в скрытом капонире, под маскировочной сетью. До немецкой первой линии — четыре с половиной километра. Цели — пулемётные гнёзда на высоте сто семьдесят два, артиллерийские позиции в районе хутора Шевченково, склад в балке Долгая.
Он смотрел на эти точки на карте, а видел рисунок: женщина у плиты, кошка с пятном на лбу, солнце с торчащими палочками и подпись «галя» со строчной буквы.
Двести двадцать стволов на узком участке. Из них — двенадцать его.
Если он сделает свою работу хорошо — отец, может быть, узнает об этом из доклада Боголюбова, который пойдёт через штаб армии в штаб фронта и оттуда в Москву, в Генштаб, в один из ежедневных отчётов, который Сталин читает за вечерним чаем. Не «дивизион капитана Джугашвили», конечно, — а «двенадцатый гаубичный дивизион сорок седьмого артиллерийского полка». Без фамилии. Но отец поймёт.
Если он сделает свою работу плохо — отец узнает иначе. И тогда тоже поймёт.
Яков ровно сложил карту, убрал её под лампу. Достал из нагрудного кармана гимнастёрки чистый лист — оборотную сторону формуляра дивизионного журнала, который у него лежал с утра. Взял карандаш. Подумал минуту.
Написал две строчки.
«Принял дивизион. Воюем. Я.»
Сложил лист. Положил в полевую сумку, рядом с рисунком. Завтра, в почтовой машине вместе с обычной корреспонденцией дивизиона, лист уйдёт через штаб полка в штаб армии, оттуда — по линии Власика, обратной, теперь к отцу.
Он погасил лампу.
В палатке стало темно — только красное пятно от печки и узкая полоска света из-под полога. Где-то в восьмистах метрах работал «Сталинец» — Кириллов делал последний предходный смотр тягачей. Звук тягача был ровный, низкий, домашний.
Яков лёг на нары. Накрылся шинелью. До подъёма оставалось пять часов. Двадцать пятого утром дивизион снимался с парка и шёл на Васильковку.