Переломный год

— Сын у меня под Сталинградом, — сказал он. — Лётчик. Третий год пишет. — Помолчал. — Если в эшелонах вашего полка есть кто из шестьдесят пятой воздушной — спросите его о моём. Зовут Назаренко Игорь Тимофеевич, штурман, на Ил-2.

— Спрошу.

Назаренко кивнул и закрыл дверь.

К Якову Белозёров не пришёл двадцать первого. Эшелон его полка был ещё в дороге, по словам Маркина — должен был подойти двадцать второго или двадцать третьего. Яков знал об этом из последнего разговора в Москве, на пересадке: они стояли тогда на платформе Курского вокзала, в проходе между двумя составами, и Белозёров сказал, что его полк формируется на сутки позже, и они увидятся уже где-то в районе сосредоточения, если повезёт.

Двадцать второго к вечеру Белозёрова не было. Двадцать третьего к полудню — тоже. Двадцать третьего к шести вечера — когда Яков уже сидел в своей палатке и пил чай, прислушиваясь, как в соседней палатке Соколов разговаривает с Кирилловым о подвозе снарядов, — в палатку постучали, и дневальный доложил:

— Товарищ капитан. Капитан Белозёров с соседнего эшелона. Просит разрешения.

— Зови.

Белозёров вошёл, нагнувшись под низкой крышей палатки. Он был на полголовы выше Якова, в той же шинели, что и в Москве, только теперь в шинели был след от утюга — кто-то по дороге пытался выровнять складки и не сумел. Снял шапку.

— Здравствуй.

— Здравствуй. Садись.

Белозёров сел на ящик из-под снарядов. Снял перчатки, потёр руки. На улице было минус два, в палатке — около десяти, печка-буржуйка гудела, и в ней горели обрезки досок, оставшиеся от платформ.

— Чаю?

— Давай.

Яков налил из эмалированного чайника. Кипяток на стенке кружки покраснел сразу — заварка была сильная, морковный чай с добавкой настоящего, последний пакет, который Бородин достал в Петрозаводске у фельдшера в обмен на трофейный финский нож.

Сидели молча минуту. Потом Белозёров сказал:

— Дошли, значит.

— Дошли. А вы?

— Пять часов назад. Сейчас разгружаются. У меня шесть стволов — англичане, ленд-лиз, в Мурманске получили в декабре. Из них четыре исправных, два в Свердловске на ремонте.

— Английские?

— Английские. Бьют нормально, но снаряды свои, с нашими не взаимозаменяемые. Если кончатся — не достать. А запас дали на три боя.

— У нас М-30. Хотя бы снаряды штатные.

— У вас лучше. У меня — что дают.

Помолчали. Белозёров отпил чая.

— Ты помнишь Лушникова? — сказал он. — Серёжу. Учился у нас в школе на год выше.

— Помню.

— Погиб под Харьковом весной прошлого года. Лейтенант, пехота.

— Откуда узнал?

— Письмо из дома.

Яков кивнул. Белозёров смотрел в кружку. Снаружи кто-то прошёл мимо палатки — шаги в снегу скрипнули и затихли. Из соседней палатки доносился голос Соколова: «…не позднее двадцать восьмого, и без второго эшелона — нечего и думать, я Маркину так и сказал…»

Белозёров допил чай, поставил кружку на ящик.

— Завтра я к северу от тебя, через село Покровское. У тебя маршрут Юрьевка?

— Юрьевка, Чкалово.

— Тогда не увидимся до огневых. На позиции — может быть.

— Может быть.

Белозёров встал, надел перчатки, шапку. У выхода обернулся, не зная, что добавить, потом просто кивнул и вышел. Палатка хлопнула пологом, и снаружи заскрипели его шаги по снегу — длинные, торопливые, такие же, какими он ходил в коридоре школы в тридцать первом году, поднимаясь по лестнице к классной комнате на втором этаже.

Пакет принесли двадцать четвёртого, в обед.

Дневальный Чернышенко ввёл в палатку фельдъегеря — старшего сержанта в шинели с красным кантом, с планшетом на ремне через плечо. Фельдъегерь был чужой — не из армии, не из штаба полка, а откуда-то выше, из той части органов сопровождения почты, которая в обычном случае возила пакеты между Москвой и фронтами, а не между Москвой и отдельными дивизионами.

— Капитан Джугашвили?

— Я.

— Личный пакет на ваше имя. Распишитесь.

Яков расписался в журнале — две графы, фамилия и время, фельдъегерь убрал журнал в планшет. Положил на ящик пакет — небольшой, плотный, в обёрточной серой бумаге, прошитой суровой ниткой по краям. На лицевой стороне — печатными буквами от руки: «Капитану Джугашвили Я. И. Личное.» Без штампа, без обратного адреса. Снизу — маленький фиолетовый оттиск, который Яков узнал не сразу, а потом узнал: «Главное управление охраны». Власик.

Фельдъегерь вышел. Чернышенко вышел следом. Яков остался один.

Он сидел секунду, не двигаясь. Потом взял пакет, разрезал нитку перочинным ножом, вскрыл бумагу.

Внутри было два листа. На первом — письмо, написанное мелким аккуратным почерком, с лёгким наклоном вправо, как пишут люди, которым в школе ставили красиво. На втором — рисунок: цветными карандашами, женщина в халате стоит у плиты, рядом кошка чёрно-белая, в верхнем углу — солнце с лучами разной длины. В правом нижнем углу подпись красным карандашом: «галя».

Яков положил рисунок на ящик. Взял письмо.

Юля писала, что благодарит за рождественский подарок — присланные через адъютанта консервы и тёплые вещи для Гали. Что Галя выздоравливает после ангины. Что в перевязочной работа спокойная, раненых меньше чем в декабре. Что старшая сестра отпустила её на полдня в воскресенье — Юля сводила Галю в кукольный театр, давали «Аленький цветочек». Галя сидела вторым рядом и спросила в антракте, кто за Аленький отвечает в стране — Юля сказала «папа», Галя сказала: «но папа же артиллерист». Юля написала: «не нашлась, что ей ответить, а потом весь спектакль плакала тихо, и Галя не заметила».

Письмо было написано в начале января. Адресовано — в первоначальной строке — Сталину И. В. Юля просила в нём передать ему, Якову, что у них всё хорошо. Письма от него идут через резерв долго, иногда по три недели; рисунок прилагается; «я ей сказала, что покажу деду».

Внизу страницы — другим почерком, не Юлиным, карандашом: «Якову. Власик.»

Одно слово. Без даты, без обращения, без подписи.

Яков сидел, держа рисунок и письмо. За пологом слышно было, как Бородин кричал на кого-то у тягача, и кто-то отвечал — вроде Кириллова. Но эти звуки были далеко, как через стенку.