Аналект

35. Постмортем ​

Парадокс, но лишь после смерти Энлиль Бах почувствовал себя по-настоящему живым.

Падение в бассейн разделило всё на «до» и «после». Это событие оборвало его прежнюю жизнь, но земное существование не прекратилось. Внешне и даже внутренне он оставался собой. Ирония заключалась в том, что теперь он стал не только собой.

К счастью, голоса, звучавшие в черепной коробке на разные лады в первые минуты, постепенно сошли на нет - будто там, внутри, осознали тщетность попыток вернуться в реальный мир. Что ни говори, а их обладатели давно сгнили. От них остались лишь обрывки воспоминаний и крупицы личностей, похожие на осколки разбитого зеркала. Множества зеркал. Точно таких же, какими был усыпан пол чаши (выбравшись из бассейна, Энлиль несколько десятков метров прополз по этому крошеву).

Теперь голоса поутихли, но это не значило, что Бах перестал их слышать.

Громче и отчётливее всех звучал голос его возлюбленной. Энлиль не знал, сколько именно от настоящей Давлины оставалось в том пластилиновом монстре. Возможно, костоправы использовали её волосы и ногти для биологического слепка. Возможно, пошли по старинке и извлекли память прямо из крови.

Рухнув в бассейн вслед за ним, гомункул необъяснимым образом растворился: на его искусственную плоть эссенция чужой памяти подействовала разрушительней всего, выжегши без остатка.

Теперь Давлина взывала к нему из глубин разума, превратившись в ангела мщения. И сам Бах стал им.

Это перерождение подчёркивало кроваво-красное сияние, которое Энлиль теперь источал. Во все стороны от него расходились лучи, чьё яростное излучение сжигало всё на своём пути. Любой, кто имел несчастье оказаться в зоне этого свечения, в мгновение ока лишался глаз, затем кожи, а после - и самой жизни.

Всего Энлиль успел уничтожить пятерых, включая троих капторов в тяжёлой броне, прежде чем судьба преподнесла ему второй - и, пожалуй, самый значительный подарок на сегодня.

***

Довольный тем, как прошёл его день, старшина капторов - или «костюм», «азиат», как про себя окрестил его ангельский мальчик, - свернул в соседний коридор Курсора. Бесполезную теперь банку с аналектом он оставил техникам - пусть разбираются. Самому же старшине не терпелось навестить Энлиля Баха и гомункула.

При этой мысли он улыбнулся. Предыдущий узник, с которым ему довелось иметь дело, не продержался против собственного двойника и нескольких минут. Вышел, так сказать, сам против себя. А ведь этот Бах на вид казался куда более хилым.

Как жаль, что пришлось тащиться в эту занюханную резервацию. Ангелы его не интересовали, как и парочка воришек, укравших аналект. А вот сам модуль… Это было что-то новое. Необычное. Старшина даже пожалел, что пришлось вот так просто отдать его костоправам. Возможно, позже стоит заглянуть к техникам и расспросить о находке подробнее…

Однако ни этого визита, ни какого-либо «позже» в его жизни уже не случилось.

Он повернул за очередной угол и столкнулся с Энлилем Бахом.

Первое, что бросилось глаза, а вернее - в ноздри, - запах горелого мяса.

Секунду-другую старшина не мог понять, откуда в строгих коридорах Курсора взялась эта вонь, свойственная разве что дешёвой забегаловке с подгоревшей стряпнёй. А затем он увидел его.

По воздуху к нему плыл сгусток сверкающей энергии, очертаниями напоминающий человека с раскинутыми в стороны руками. От него исходил нестерпимый жар, от которого стены Курсора покрывались трещинами и чернели, а сам воздух вокруг дрожал и сквозь этот треск были слышны голоса. Десятки голосов, вещающих на разные лады. Одни шептали, другие убеждали, третьи рыдали, четвертые кричали. И так до бесконечности. Словно в одно мгновение весь Курсор рухнул на дно ада, где страдали души грешников.

Позади плывущей фигуры можно было увидеть груды тряпья.

Нет, не тряпья, подумал старшина - в этих комках дымящейся ткани угадывались очертания брони.

Одновременно с мгновенно подступившим к горлу приступом тошноты он осознал, что запах подгоревшей пищи - это вонь обугленной плоти.

Фигура плыла прямо к нему. В этот момент в его голове возникло абсурдное сравнение: в детстве они ставили представления кукольного театра, где из декораций были только коробки от обуви и старые тряпки. Единственным «спецэффектом» было движение картонных облаков, которые мальчик помладше тянул на леске. Удивительным образом это приспособление добавляло фальшивости всему происходящему. Точно так же неестественно выглядело сейчас движение сияющей фигуры: по ровной плоскости, как будто она была марионеткой, которую тянули за невидимые нити.

Стены продолжали трещать и чернеть, голоса теперь не шептали или вопрошали, а кричали во всю силу. Казалось, он перенёсся из стен делового, сдержанного, скучного Курсора в сердце преисподней.

Неожиданно он встретился взглядом со своим противником. Из его глаз вырывались фиолетовые и зелёные всполохи, рот и ноздри дышали огнём, а под кожей как будто вздымались и опадали горячие угли.

Он постарался вытащить свой хлыст, и это ему даже немного удалось. Кончик оружия показался на несколько сантиметров, прежде чем его самого опутали светящиеся нити, которые фигура выбросила во все стороны. Эти нити сразу же стали прожигать на старшине одежду: костюм, рубашку, брюки - всё плавилось и дымилось в тех местах, где ткань соприкасалась с хлыстами света.

Спустя мгновение эти бичи добрались до его кожи.

Боль была невыносимой. Путы сжимались, стягивая вокруг старшины тугой кокон. В одну минуту он был похож на спелёнатую мумию, а в следующую - уже напоминал корявое пепелище, едва удерживающее форму человеческого тела.

Для жертвы все окончилось мгновенно. То, что осталось от человеческого тела, осыпалось на пол бесформенной горкой пепла.

Светящаяся фигура ни на мгновение не прекратила своего движения; казалось, встреча с человеком прошла для неё незамеченной.

Хлысты света извивались в воздухе вокруг его тела, образуя подобие ореола. Голоса продолжали звучать, правда теперь они стали как будто бы менее гневными. Более спокойными, даже одобрительными, как будто человеческие жертвы сделали их более благосклонными.

Среди них выделялся один голос - голос Давлины.

Энлиль Бах - настоящий Бах, - мог бы узнать его из тысячи. Девушка заговорила, когда светящаяся фигура проплывала над останками старшины. Правда, что именно она сказала, никто не слышал.

***