Аналект

31. Ощупывая слона ​

Две недели назад. Лаборатория Амбротова.

Амбротов отложил паяльник в сторону. По лаборатории носился несвойственный ей запах. Обычно здесь пахло дезинфицирующим средством или йодом, однако теперь от металлического стола и разложенных на нём приборов поднимался едкий запах канифоли и перегретого металла.

Первую часть своего замысла Амбротов воплотил очень быстро. Он приобрёл модуль с чьей-то личностью на борту, разыскал во Влажных петлях старый считыватель и собрал всё это воедино, вставив в самодельный корпус и подключив к динамику. Однако ничего не работало. Ему пришлось переделывать всё с нуля, добавляя кое-какие детали, действуя фактически методом проб и ошибок - всё-таки он был врачом, а не инженером. И именно поэтому он хорошо знал, насколько мало времени у него осталось.

У него и у Рависсы.

Его сестра умирала. Болезнь съедала её изнутри, каждую минуту отнимая крупицу жизни. В конце концов - и он знал это - этих крупиц не останется совсем, как песчинок в верхней части пересыпавшихся песочных часов.

Он почти не спал, чтобы не тратить драгоценное время. Тот модуль - аналект, - что попал к нему в руки, мог быть ключом к очень важной тайне: сохранению не тела, которое могло погибнуть в любой момент, а разума. Разум - вот что было единственным сокровищем, достойным спасения.

Уже очень давно Амбротов слышал о чём-то подобном. Костоправы прославились не только тем, что мастерски обращались с плотью, но и своими исследованиями, направленными на постижение человеческого сознания. Ведь что такое плоть без разума? Пустая оболочка, мясо, обречённое на тление.

Конечно, всё это было неправильно. Начиная с того, что люди, которые продали ему аналект, были обыкновенными преступниками. Тот же Энлиль Бах, с которым он имел дело, и его спутница... её имени Амбротов не запомнил... И эти ещё были не худшими из всех. Амбротов знал, что на Рынке Шёпотов ему могли бы встретиться гораздо более опасные личности.

Но и это не останавливало учёного.

В конце концов, завладев модулем, он перестал даже ездить домой и почти не покидал лабораторию. Время сжималось вокруг него, как петля, и он лихорадочно работал, пытаясь вырваться из неё прежде, чем она затянется окончательно.

***

Возвращаемся в шатёр Малкиона…

- А ваша сестра? Рависса? - спросил Дарваз.

Исихос, жадно глотавший каждое слово, почувствовал, как затекли колени, но боялся пошевелиться, чтобы случайно не выдать своего присутствия.

Он видел, что молодой учёный только покачал головой.

- Позвольте мне? - внезапно раздалось из динамиков.

Заговорила Голова. Вернее, пустой сосуд.

Мальчик видел, как все внутри шатра встрепенулись. Его дед, Малкион, и вовсе отступил на шаг. Интересно, жалел ли он, что связался с чужаками?

Тем временем Голова продолжала говорить.

- Наш маленький секрет разгадан, что уж теперь делать, - в голосе слышалась ирония, а затем и вовсе раздался смешок. - Да, голова - просто мёртвое мясо. Случайный кусок мертвечины, который он подсунул сам себе.

Надо понимать, под «он» подразумевался Амбротов.

- Могу лишь предположить, что наш учёный вознамерился хоть каким-либо образом продлить жизнь своей сестре, а поэтому долгое время был занят поисками загадочного аналекта - некоего вместилища сознания, чтобы хотя бы в общих чертах сохранить туда личность Рависсы до того, как станет слишком поздно.

Все взгляды по-прежнему были устремлены на мёртвую голову на полу у их ног. Наверняка по привычке, ведь голос аналекта, льющийся из динамиков, по-прежнему ассоциировался именно с этим лицом.

- Думаю, молодой человек и сам не понял, что активировал модуль. Или напрочь забыл об этом - как сомнамбула, выполняющий одни и те же действия в бессознательном состоянии, а потом не помнящий ничего из того, что делал накануне.

Дарваз с Малкионом кивнули, будто с самого начала подозревали что-то подобное.

Исихос понял - он никогда не встречал живого лунатика, того, кто ходил бы во сне, но, наслушавшись рассказов о подобном, замирал от ужаса при одной мысли, что проснётся однажды в одном нижнем белье где-нибудь на задворках резервации.

Впрочем, сейчас все ночные страхи отошли на второй план. Настолько, что Исихос не заметил, как вокруг сумерки сгустились, а в воздухе волнами стал разливаться холодок. И если уж к холоду и ночным вылазкам (всё с тем же злосчастным ведром из дома, к ручью и обратно!) он привык, то звуки, раздававшиеся сейчас за его спиной, были чем-то новеньким. Словно несколько голосов переговаривались между собой шёпотом и при этом очень быстро. Однако стоило Исихосу отвлечься от глазка и повернуться, «голоса» тут же исчезли.

Минуту он прислушивался - ничего.

Затем просто пожал плечами - наверняка показалось. В последние часы столько всего произошло, что для того, чтобы только осмыслить всё это, понадобятся дни или даже недели.

Он вновь подумал о некролюдах, и его пробрал озноб. Смерть Нирхи сделала само это явление не страшилкой, которой он считал его раньше, а чем-то личным, чем-то, что трогало и беспокоило до глубины души. Теперь Исихос не бежал в ужасе от уродств болезни, как делал это, будучи ребёнком, а сопереживал всем тем несчастным, кого эта болезнь затронула. Что-то изменилось в нём со смертью Нирхи. Что-то сломалось и никак не могло вернуться в норму. Как будто он и сам состоял из шестерёнок и подшипников, один из которых пришёл в негодность. А может, именно так и выглядело взросление?

Однако сейчас, невзирая на то, что его отношение к некролюдам и ангелам, которых постигла болезнь, изменилось - от детского ужаса и неприязни к пониманию, сочувствию и даже желанию помочь (это была одна из причин, по которой он твёрдо вознамерился стать врачевателем) - даже невзирая на всё это, на какой-то короткий промежуток времени страх вернулся.

Это был тот ужас, который способен не просто потрясти или вогнать в ступор; этот ужас имел свойство сам себя создавать, развивать. Он повернул голову, вглядываясь в сумрак, но не обнаружил там прежних теней - лишь смутные, размытые пятна драных шатров, беспорядочно теснившихся вдоль протоптанных в грязи дорожек. Удивительно, но в ночи резервация выглядела ещё более убогой и покинутой, чем днём. Будто день сдирал с неё лишь верхний слой грязи, а ночь обнажала самую суть запустения.