Аналект

Тьма и холод отступили. Физическое тело Баха, истощённое потерей крови и судорогами, начало меняться. Онемевшие, бессильные мускулы наливались чудовищной, неестественной энергией. Он чувствовал, как срастаются разорванные мышцы плеча, как обновляется кровь, превращаясь из темной, истощённой жидкости в сверкающий, фосфоресцирующий состав, родственный самому бассейну.

Захват гомункула, который увлёк его на дно, больше не казался стальным. Бах открыл глаза. В густой сине-фиолетовой толще эссенции его зрение стало абсолютным. Он видел пластилиновое чудовище, чья плоть в этой среде начала стремительно распадаться, терять форму и превращаться в бесформенные серые хлопья. Лже-Бах и лже-Давлина растворялись, возвращаясь к первородному состоянию послушной биомассы. Гомункул пытался ухватиться за него, но Бах просто шевельнул рукой - и набегающая волна его новой воли легко сорвала мёртвую хватку твари, отбросив остатки монстра в бездну.

Бах больше не тонул. Он поднимался.

Это было расширением его существа во все стороны. Пространство зала, стеллажи, разбитые склянки, даже сами стены Курсора теперь ощущались им как продолжение его собственного разума. Он знал каждый кирпич этого здания, потому что в его голове теперь жили воспоминания тех, кто их клал. Он знал все секреты костоправов, потому что обладал памятью их жертв.

Его сознание вышло за пределы человеческого восприятия. Время потеряло линейность: он видел Курсор в момент его величия и видел его будущий крах. Чужие личности больше не разрывали его на части - они выстроились в безупречную иерархию, признав его своим ядром, своим проводником. Он стал их общим голосом, их концентрированной местью и их бессмертием.

Кто он теперь?

Энлиль Бах?

Нет, это имя стало слишком тесным. Он стал кем-то несоизмеримо большим. Вобрав в себя опыт целой цивилизации, он обрёл силу, граничащую с богоподобием. Живая память сотен тысяч людей сотворила из податливой плоти нового титана.

Мерцающая гладь бассейна вспенилась. Из сине-фиолетовой глубины медленно поднялась фигура.

Он ступил на каменный карниз, усыпанный стеклянным крошевом. Осколки больше не резали его кожу - они бессильно крошились в пыль под его ногами. Его кожа больше не была бледной или истощённой; она светилась мягким, внутренним фосфорическим светом, а в глазах, лишённых прежнего человеческого страха, клубились фиолетовые галактики.

Он сделал вдох, и этот звук отозвался эхом по всем лабиринтам белых комнат.