Аналект

Наверняка от внимания Гомункула не ускользнуло, как Бах оговорился. Впрочем, Давлина была мертва и не было никакой разницы что капторы подумают о её роли в их маленьком предприятии.

Гомункул задумчиво покивал как будто его посетили те же самые мысли. В этот момент настоящий Бах покосился на зеркало: можно ли было рассмотреть за ним хоть что-то, однако увидел лишь себя и своего двойника, сидящего напротив.

Зрелище было жутковатым. В этот момент Гомункул тоже повернул голову к зеркалу. Два абсолютно одинаковых Энлиля Баха воззрились на двух таких же. Можно было подумать, что в соседней комнате за стеклом сидят точно такие же двойники Энлиля Баха.

И все же некоторые отличия биоинженер успел заметить. Да, в самоходе капторы точно скопировали его внешность, одежду, причёску… Но с момента поездки прошло не меньше часа. Бах дрался с каптором и тот здорово его потрепал. Теперь на коже Энлиля - настоящего Энлиля Баха, - красовались свежие ссадины, несколько царапин и огромная гематома на шее, там, где его душил хлыст каптора. Всего этого у двойника не было.

Вот чего ни капторы ни их хозяева костоправы не могли предусмотреть - крошечных изменений. Два близнеца появляются на свет абсолютно одинаковыми, но буквально с первой минуты проявляются первые, пока малозаметные отличия.

Думая об этом, Энлиль внезапно понял, что одежда на его двойнике тоже, должно быть, создана из той же самой «желейной массы», а значит, ничем не отличается от искусственной «плоти», из которой был сделан Гомункул.

Думая об этом, Бах почувствовал, как его страх испаряется. Капторы больше не казались жуткими и всемогущими, а его двойник не был исчадием ада, посланным ему, Баху, в наказание.

Видимо, подобные мысли отразились у него на лице, поскольку Гомункул неожиданно расплылся в улыбке. Улыбка у него была не такой, как у самого Баха - а гораздо более отвратительной. Словно под кожей у двойника были иные мышцы, которые и работали иначе.

- Так вам ничего не известно? О вышеупомянутом предмете.

- Говорю же: через меня проходит множество… предметов.

Бах специально сделал ударение на последнем слове. Предметы! Как фальшиво это звучало. Нелегальные биомеханики торговали органами, иногда частями тел, нейронными посевами и иными, куда менее приятными вещами. Технологии стоили дорого, а вот бракованные ткани или отмирающую кожу отдавали за бесценок. Кое-чем из этого латали старые самоходы, кое-что тратили на восстановление мелких механизмов вроде нерабочих архивариусов или их более миниатюрных копий.

- Скупаете за бесценок компоненты, роетесь в хламе будто черви в разлагающемся трупе. Нам прекрасно известно, что не все, что должно быть утилизировано, отправляется в печи. Часть попадает на улицу.

Гомункул хмыкнул.

- Высшая каста закрывает на это глаза.

Он не сказал «костоправы». Почему-то среди биомехаников из «высшей касты» слово «костоправы» считалось оскорбительным.

- Собирая мусор со стола богов, дорогой мой друг, можно случайно натолкнуться на жемчужину.

- Вот уже не знал, что у безмозглой копии есть склонность к поэзии.

Гомункул вновь улыбнулся, и Бах невольно отметил, какие белые у него зубы. Ещё одно различие, которое костоправы не смогли предусмотреть. У самого Баха, благодаря постоянному употреблению кофе, зубы были далеко не в идеальном состоянии.

Да уж, никогда бы не подумал, что буду завидовать собственной копии, с горечью подумал он.

Двойник подался вперёд. Его движения были плавными, лишёнными микро-дрожи живых мышц. Энлиль невольно вжался в спинку стула.

- Повторяю ещё раз. Модуль. Нечто, похожее на биотический чип. Необычный разъем, капилляры контактов переливаются...

- Опять поэзия.

- Для меня это не просто работа.

- А что же тогда? Призвание? Ты хоть осознаешь, что ты - это не я? Сколько они считали с моих ладоней? Сунули мне в руки этот комок протоплазмы, который теперь сидит передо мной и рассуждает с важным видом. Думаете, вы меня знаете? Думаете, несколько капель пота, волос и частица кожи, которые вы укради чтобы создать ЭТО, способны сказать о чем-то?

Гомункул медленно поднял руку, коснулся своего лица. Его пальцы погрузились в щеку, как в густой гель, не оставив ни следа, ни крови.

Энлиль хотел вскочить, ударить эту тварь, но его ноги внезапно стали тяжёлыми и податливыми, словно разогретый воск.

- Видишь, - прошептал Гомункул его собственным голосом. - Это тоже плоть. Так ответь мне: плоть слаба?

- Плоть не слаба, - наконец выдавил Бах, чувствуя, как онемение поднимается от лодыжек к бёдрам. - Плоть честна. Она болит и гниёт, она помнит каждый шрам. А ты... слепок. Биологическое эхо.

Гомункул не ответил. Он продолжал давить пальцами на собственную щеку, и Бах заметил, что субстанция под «кожей» двойника начала менять цвет. Проступило нечто серое, пористое, напоминающее скорее пемзу, чем органику.

Вдоволь насладившись ужасом Баха, двойник извлёк пальцы из щеки, и рана мгновенно затянулась. Ни крови, ни шрама. Словно слепили два куска пластилина.

В это время за спиной Баха дверь едва слышно щёлкнула, а затем раздалась чья-то лёгкая поступь.

- Здравствуй, Энлиль, - произнёс за его спиной до боли знакомый голос.

Это был голос Давлины.