Аналект

Он вошёл в каретный сарай не через главные ворота, в которые по обыкновению выезжал экипаж, а посредством боковой дверцы, к счастью, оказавшейся незапертой. В этот момент Стробель отругал себя: что бы он делал, если бы оба входа оказались под замком? Возвращался бы в сторожку и просил ухмыляющихся стражей отпереть? Те типы не понравились ему с первого взгляда. С такими надо держать ухо востро, решил он. И хотя его бумага, похоже, произвела на них впечатление, было кое-то во взглядах обоих, чего он никак не смог распознать.

Вот всегда так, подумал он. Труднее всего с людьми, а не с механизмами. Трудно сказать, когда те сочувствуют искренне, когда подначивают беззлобно или когда наоборот, стараются укусить побольнее. С людьми у Стробеля отношения не складывались. Даже с коллегами, у многих из которых были те же проблемы.

Отворив дверь и войдя внутрь, Люциус оказался, вопреки ожиданиям, не в самом гараже, а в тесном предбаннике, который казался ещё теснее из-за многочисленных колб с жидкостями, установленных в стенных нишах.

Все эти колбы когда-то наполняли жидкости, необходимые для поддержания жизни биомеханизма. Теперь же их содержимое высохло, превратившись в лучшем случае в неприятную корку на стенках внутри. Почти все колбы затягивала многолетняя паутина. Самих пауков не было видно, и Стробель решил, что те давно погибли.

Украдкой коснувшись некого шланга, свисающего над головой, он ощутил, как на пальцах остаётся шершавый каменистый осадок - верный признак того, что даже пыль в этом месте успела покрыться слоем пыли.

Из тесного предбанника с его колбами в почти человеческий рост, Стробель шагнул в более просторное помещение. Первое, что он ощутил - это запах. В нем смешались амбре разложения и едкая вонь какой-то химии. Как если бы один неприятный запах пытались перебить другим, а в итоге получили неповторимую смесь…

Стробель поискал в кармане платок, однако найдя его, развернул и тут же вернул обратно, посчитав недостаточно чистым.

Стараясь не дышать слишком глубоко, он огляделся. К счастью, света внутри хватало. Это означало, что ему не придётся работать в полумраке, на ощупь. К сожалению, это же означало и то, что он видел в мельчайших подробностях, где оказался.

Сказать, что это место было безрадостным, значит ничего не сказать. Первое, что бросилось в глаза - это окна. Они были мутными, засиженным мухами и напоминали стекла колб в предбаннике. Люциус и сам ощущал себя посажёным в колбу: ему вдруг почудилось, что за ним наблюдают.

Как ни странно, это место буквально повторяло сотни других таких же. Не было никакой разницы, принадлежал гараж бедному или богатому, в каждом из них Люциус Стробель находил одно и то же: поломанную мебель, старый хлам неизвестного предназначения, груды мусора. В этом вдобавок сверху свисали какие-то шланги, больше похожие на сброшенную змеиную кожу. Очевидно, раньше они предназначались для подачи смесей экипажу (невиданная роскошь), но теперь о них позабыли, как и о самом экипаже.

Стробель взялся за край материи, покрывавшей что-то объёмное в центре помещения, и потянул. Отдышавшись минуту, он продолжал своё занятие. Почему-то вся процедура живо напоминала ему торжественное снятие покровов с монументов и одновременно - сдирание кожи.

Внезапно что-то привлекло его внимание. Продолжая тянуть, Люциус бросил взгляд вверх. Как раз в этот момент один из шлангов неожиданно сорвался и едва не хлестнул его по лицу. Стробель успел отклониться, и его лишь обдало волной смрада - неизвестно, что текло внутри шланга много лет назад, но смердело оно здорово.

Это небольшое происшествие на некоторое время замедлило его. Стробель огляделся, опасаясь новых сюрпризов, но, судя по всему, таковых не предвиделось.

Любой другой на его месте подумал бы, что произошедшее неслучайно, что оно является неким предостережением и возможно, отступил бы, - но не Люциус Стробель. Тем он и отличался от большинства своих коллег. Вопреки тому, что все они регулярно имели дело со смертью, лишь немногие (включая его самого), проработали в этой сфере больше пары лет. Люциус знал тех, кого преследовали кошмары, тех, кто испытывал терзания совести или, будучи единожды напуган до полусмерти, навсегда оставлял плащ и саквояж ликвидатора.

Неизвестно, через сколько рук прошёл его саквояж. Сумка уже досталась Люциусу с оторванными застёжками и глубокими царапинами, как будто кто-то задумал навсегда порвать с профессией, но начать решил с саквояжа. Стробель не стал ничего ремонтировать, а сохранил все как есть - в качестве напоминания о прошлом владельце. Кем тот был, он так и не узнал.

Зато он работал уже достаточно давно, чтобы наслушаться историй о том, откуда появилась его профессия. Оказывается, лет двести-триста назад в ходу было ремесло практиков. Они собирали кровь для кураторов, чтобы те превратили её в эссенцию памяти. И поныне склянки с эссенцией - миллионы склянок, - пылились в здании под названием Курсор. Время кураторов и практиков давно прошло, первых сменили костоправы с их биомеханизмами, а вторых - такие люди, как Стробель, но мода на длинные плащи и кожаные саквояжи осталась. Что именно это было - дань традиции или странная преемственность, никто не знал.

Наконец Люциусу удалось скинуть тяжёлую материю, и перед ним предстал экипаж.

Дела обстояли хуже, чем он думал.

Экипаж в буквальном смысле погибал. Он пока ещё сохранял все основные функции и наверняка мог передвигаться, но в остальном это был почти труп. Медленно гниющий изнутри, он и снаружи производил впечатление глубокого старца.

Люциус попытался вспомнить самые старые биомехи, что ему пришлось видеть. Среди них были и буквально древние, столетние механизмы, и даже парочка из «первых», экспериментальных. Однако все они к тому времени давно находились на консервации или пребывали в глубокой заморозке, став объектами изучения. Это были музейные экспонаты, за которыми тщательно ухаживали, стерегли и даже охраняли. Этот же экипаж знавал свои лучшие дни слишком давно.