Страница 53 из 114
— Коньки должны сидеть плотно, — говорит он, завязывая шнурки бантиком. — Они должны прилегать к ноге гораздо сильнее, чем обычная обувь, потому что тебе нужно свести к минимуму любое пустое пространство. — С этими словами он хлопает меня по икрам. — Вставай.
Я повинуюсь, слегка покачиваясь при подъеме, и мои пальцы тут же упираются в мыски коньков. Сморщившись, я перевожу взгляд на Коула, все еще сидящего на корточках перед скамейкой.
— Да уж, они определенно малы.
Снова проигнорировав мою жалобу, он просовывает указательный палец в зазор между моей лодыжкой и задником конька.
Ладно, а это не слишком ли бесцеремонно?
— Неа. Все отлично. — Поднявшись, он упирает руки в бока. — Теперь слегка согни колени и убедись, что твои лодыжки и бедра находятся на одной линии с головой.
Я неловко подстраиваю свое тело под указанную позицию, однако, когда я смотрю на него в ожидании одобрения, а он качает головой.
— Перенеси вес вперед и держи голову прямо.
Расслабив колени, я подаюсь корпусом вперед, и от этого движения мое лицо мгновенно обдает жаром. Я чувствую себя нелепо, если учесть, что я даже не вышла на лед. Единственными людьми на резиновом покрытии за пределами катка оказывается группка детей лет шести, которые с привычной точностью завязывают свои коньки, отчего мне становится чуточку хуже. Выдохнув, я заставляю себя отвести от них взгляд и сосредотачиваюсь на Коуле, чтобы оценить его реакцию на мою позу.
Вместо того чтобы оценивать стойку, он уставился на мою задницу, словно она служит для него призывным маяком.
— Коул, — выдавливаю я сквозь смех. — Хотя бы сделай вид, что ты не разглядываешь мою задницу.
Он тут же выпрямляется, резко поворачивая голову, едва не повредив шею, но у него по крайней мере хватает совести выглядеть смущенным.
— Да. Понял. Сосредоточен на деле.
Сделав шаг мне за спину, он опускает ладони на мои бедра и слегка подает их вперед. Затем, издав неопределенный звук, он отступает назад и обходит меня кругом, чтобы осмотреть со всех сторон.
— Хорошо, — комментирует он наконец. — Теперь выпрямись и попробуй еще раз.
Я шутливо салютую ему.
— Есть, сэр.
Его брови взлетают вверх, а на губах играет ухмылка.
— Мне нравится, когда ты называешь меня сэром.
В моей голове проносятся непристойные мысли, и в каждой из них фигурирует Коул без рубашки. Я не являюсь поклонницей каких-то слишком извращенных вещей, но совсем не против уступить контроль в спальне, и, судя по тому, как блестят глаза Коула, он прекрасно понимает, куда именно унеслось мое воображение.
Снова ощущая, как горят щеки, я принимаю стойку фигуриста, избегая зрительного контакта так усердно, будто от этого зависит моя жизнь.
Двумя пальцами он мягко приподнимает мой подбородок.
— Голову выше, — тихо напоминает он.
Мы повторяем это упражнение еще несколько раз, прежде чем он остается полностью удовлетворен. Вместо того чтобы признаться, что мои бедра уже горят от этих странных маленьких приседаний, я просто показываю ему большой палец.
— Давай поговорим о падениях.
Я фыркаю.
— Ладно, вау. Как грубо. Ты заранее исходишь из того, что из меня выйдет паршивый фигурист?
— Падают абсолютно все, — спокойно заявляет он. — И если ты никогда раньше не стояла на льду, у меня нет ни малейших сомнений, что ты упадешь. Но мне хотелось бы избежать переломов и синяков, если ты не против.
— Да, — бормочу я, чувствуя себя заслуженно пристыженной. — Хорошо.
Я выслушиваю его с ангельским терпением, пока Коул подробно объясняет, что делать, когда я окажусь на льду. Потому что это вопрос времени, а не вероятности. Не напрягаться, постараться по возможности приземлиться на ягодицы и использовать руки, чтобы смягчить удар. Мои глаза далеко не единственные, кто ловит каждое его движение, пока он говорит, но я предпочитаю верить, что все дело в его славе известного хоккеиста, а не в том, что он выглядит невероятно притягательно в своей толстовке «Рыси» и с трехдневной щетиной на лице. По моему опыту, женщины обычно выбирают один из двух типов мужчин, горячего плохиша или милого добряка. Но Коул умудряется сочетать в себе и то, и другое: он горячий добряк, настоящий павлин среди серых гусей. Не то чтобы мы были вместе, это просто наблюдение со стороны.
— Ты готова кататься? — спрашивает Коул, возвращая меня к реальности.
Я одариваю его улыбкой, в которую пытаюсь вложить как можно больше уверенности, и киваю.
Готова насколько это вообще возможно.
Затем я неловко ковыляю по резиновому полу, и есть подозрение, что на шпильках я хожу куда увереннее, чем на коньках, а это говорит о многом.
Коул ступает на лед и протягивает мне руку. Не давая себе времени на размышления, я вкладываю свою ладонь в его. В этом жесте нет ни капли фальши или неловкости, и эта мысль согревает меня изнутри. Больше всего на свете это кажется естественным, будто все происходящее было предрешено.
Стоит моим конькам коснуться льда, как все советы Коула мгновенно стираются из памяти, словно они были сказаны на незнакомом языке. Не блокировать колени? Что ж, очень жаль, потому что они сводятся судорогой крепче, чем система охраны Моны Лизы в Лувре. Держать голову прямо? Это становится невыполнимой задачей, когда меня шатает сильнее, чем новорожденного жеребенка.
— Расслабься, — посмеивается он. — Я держу тебя, Фасолинка.
Затаив дыхание, я вцепляюсь в его руки как в спасательный круг, которым они, по сути, и являются.
Коул с легкостью скользит спиной вперед, увлекая меня за собой, а его губы подергиваются от сдерживаемого веселья.
— У меня получается! — пищу я, пока мы движемся по льду на медленной, но уверенной скорости. — Смотри!
Он прибавляет ход, и прохладный ветерок ласкает мои щеки. Плавность каждого движения убаюкивает, даря ложное чувство безопасности. Мы плавно поворачиваем налево, затем направо, и не успеваю я опомниться, как мы делаем уже пару кругов по арене.
Коул постепенно замедляется, в конце концов полностью останавливаясь.
— Готова к тому, что я отпущу руки?
Мои пальцы тут же крепче сжимают его ладони.
— Эм, нет. Абсолютно исключено.
— Ну же, ты справишься. — Он дарит мне теплую, ободряющую улыбку. — Я буду рядом с тобой. Доверься мне, ладно?
В его словах звучит просьба, которая простирается далеко за пределы ледового катка.