Страница 79 из 116
Глава 22
20
ВСЕ БЕДНЫЕ УБЛЮДКИ (ИТАН)
Когда Хэтти уезжает, мне не остается ничего, кроме как тащить свою жалкую задницу домой.
И все равно я тяну время сколько могу: провожаю ее до Uber, убеждаюсь, что самолет готов к ее прибытию в аэропорт, потом иду обратно к машине с этим роковым ощущением, что разнес все к чертям.
Разве не это у меня получается лучше всего?
Стоит жизни начать раздавать бананы, как я превращаюсь в тревожного мальчика-обезьянку. В этого восторженного, безрассудного маленького примата, который не способен просто принять то, что ему дают, не разорвав это на куски и не поджег все вокруг.
Хэтти ушла, мать ее, в слезах из-за меня.
Потому что я позволил эмоциям лопнуть, как бракованная труба.
Потому что разозлился на нее за то, что она ковырялась в прошлом, даже если она не коснулась ничего, связанного с Тейлор.
Пока еще, шепчет мерзкий маленький голосок у меня в затылке. Она пока еще не проболталась.
Я давлю этого ублюдка, как жука.
Страничка заслуживает лучшего. Мне стоило сильнее постараться, чтобы мое дурное настроение не вырвалось наружу и не ударило ее по лицу.
После нескольких дней, когда мы ходили друг за другом, как влюбленные подростки, я заставил ее почувствовать себя обузой, будто она будет только мешать. Будто она уже сломала мое доверие, хотя не сделала ничего.
Гребаный. Идиот.
Я медленно еду домой и застреваю на каждом светофоре, будто на часы.
Когда наконец возвращаюсь к родительскому дому, он блестит в лунном свете, этот пригородный замок, спрятанный в высоких зеленых изгородях, которые все равно не способны сдержать худшие инстинкты Блэкторнов.
Все воспоминания о жизни здесь несутся обратно: каким удушающим мог быть этот дом, даже выглядя как влажная мечта архитектора класса люкс, и мне приходится давить их одно за другим.
Прошлое есть прошлое.
Конец связи.
Оно не будет мной управлять, если я сам не позволю.
Входная дверь открывается бесшумно, когда я вхожу. Здесь нет Ареса, чтобы встретить меня равнодушным обнюхиванием или пренебрежительным зевком.
Безумно, насколько это меня разочаровывает.
Только тишина, горькие воспоминания и...
Шум?
Я хмурюсь, когда впервые слышу его.
Далекие рыдания, кажется, приглушенные.
Добро пожаловать домой. Вот тебе славная чашечка дымящегося дерьма, располагайся.
Я вздыхаю так тяжело, что плечи опускаются, и оглядываю фойе.
Большие, внушительные картины маслом с абстрактными лицами смотрят на меня в ответ, пока я запираю дверь и заставляю себя дышать. Воздух кажется сиропом.
Дом молчит, если не считать слабого плача, от которого волосы на затылке начинают шевелиться.
Это возвращает меня к тому дню, когда я пришел к дому Тейлор, хотя это были другое время, другое место и другая трагедия.
Ее мать на полу.
Настороженные копы.
Ужасное осознание, что они смотрели на мужчину, который, по сути, столкнул Тей с обрыва.
Черт, но я не могу позволить себе туда сейчас провалиться.
Сжав переносицу, я рывком иду вперед, пытаясь определить, откуда доносится плач, и следую за ним к библиотеке.
У стола под пещеристыми полками горит только маленькая лампа, отбрасывая тени по большой комнате.
По крайней мере, я свою библиотеку использую для работы. Эта всегда была до черта претенциозной, скорее декоративной, чем чем-либо еще. Никто в этой семье на самом деле не любит читать.
Хэтти практически прыгнула мне в руки, когда впервые увидела ее, первая за поколение, кто оценил, чем это место должно быть.
Грудь сжимается. Нет, не думай о ней.
Я сосредотачиваюсь на картине перед собой.
Марго и отец стоят у окна, освещенные сиянием лампы. Щеки сестры исполосованы слезами, тушь размазана под глазами.
Христос, она выглядит почти так же плохо, как после смерти деда, когда мы впервые снова сошлись.
Кровь стынет.
— Что, черт возьми, происходит? — отрезаю я, обозначая свое присутствие.
Марго поднимает взгляд, лицо сжато страхом.
Отец кладет руку ей на предплечье.
— Успокойся, дорогая, — мягко говорит он, но она выдергивает руку с выражением чистой ненависти.
Он отшатывается, и неопределенность добавляет морщин его лицу.
Наверное, мудро.
По опыту знаю: Марго может быть такой же ядовитой, как мама, когда злится.
— Не смей, мать твою, говорить мне успокоиться, — огрызается она.
Я закрываю за собой дверь с глухим стуком.
— Кто-нибудь скажет мне, что случилось? — требую я.
Сначала мама, потом Хэтти, теперь это.
— Марго, нет. — В голосе отца паника, которой я никогда прежде не слышал.
Но Марго идет ко мне, отмахиваясь от него.
Останавливается прямо передо мной, смотрит, ее синие глаза горят, как штормовое море, и хватает меня за руку.
— Итан имеет право знать, — рычит она.
— Право знать что? — Черт, мне нужен напиток. И еще десять часов сна. — Что, мать вашу, произошло? — Несколько секунд ни один из них ничего не говорит, и я уже на грани того, чтобы потерять самообладание. — Марго?
Отец выходит на свет, и это похоже на какой-то странный фильм о вампирах, где чудовище делает торжественный выход. Только это всего лишь отец: его седеющие волосы зачесаны назад, лицо усталое и изношенное вместо привычной маски спокойствия.
— Скажи ему, — требует Марго, ее голос почти срывается на визг. — Скажи ему, или скажу я.
— Это не твое дело, — вспыхивает отец. — Это дело только твоей матери. Не твое и не мое.
Но Марго издает еще один надломленный всхлип, свежие слезы текут по ее лицу, когда она вырывается от меня, распахивает дверь и выходит прежде, чем кто-нибудь успевает ее остановить.
Тяжелые французские двери захлопываются за ней.
— Пап? — Я слышу предупреждение в собственном голосе.
Он вздыхает и идет к столу.
— Я выпью скотч. Присоединишься?
Будто у меня есть выбор. Это наследственное.
Вот как Скотт Брайтли научился справляться со своими проблемами. Выпить, вздремнуть и надеяться, что утром они исчезнут. Слишком часто они действительно исчезают, уже убранные кем-то другим, кто готов замарать руки.
Это привычка привилегированных, и я ненавижу признавать, что он передал ее мне, потому что просто киваю и смотрю, как он наливает. Он протягивает мне бокал, и мы стоим вместе в тишине.
Он вздыхает, выглядя таким же старым, как некоторые книги в этой комнате.