Страница 100 из 126
Фальтерер смотрит на меня так, словно у него вызывают сомнения не только мои ответы, но и все мое шоу. Словно он уже давно знает, в чем дело, и даже читает мои мысли.
Но этого просто не может быть. Он ничего не может знать об этом.
С каждой секундой этот разговор надоедает мне все больше и больше, я не хочу больше разговаривать с этими типами, я хочу только одного — чтобы оба поскорее ушли.
— Собственно говоря, еще долго будет продолжаться этот разговор? Дело в том, что у меня целый день сильно болит голова, мигрень, мне хотелось бы перенести наш разговор. Я охотно приду к вам в Управление полиции.
Оба легавых смотрят друг на друга.
— Такое, конечно, возможно. Когда вам будет удобно?
О’кей, теперь я уже не сомневаюсь: у них пока еще ничего нет против меня.
— Завтра. Возможно, в полдень.
— Итак, в тринадцать часов?
Я утвердительно киваю.
Фальтерер вынимает из своего потертого портмоне визитку и протягивает ее мне.
Я провожаю обоих легавых до входной двери и прощаюсь с каждым за руку. Я могла бы повеселиться, подкинув им завтра парочку головоломок, которые никуда их не приведут. Мне наверняка придет в голову нечто такое, что им понравится. Но даже если они еще некоторое время и будут идти по ложному пути, когда-нибудь им все-таки удастся наткнуться на что-то, что меня выдаст. И боюсь, это произойдет скорее раньше, чем позже.
Я надеваю бейсболку, и все готово. Все сидит безупречно. Вместе с мужскими шмотками ко мне возвращаются небрежная походка и широкий шаг, это происходит само собой. В прихожей я встречаю Старую Неряху, которая явно подкарауливала меня там, но я не скажу ей, что от меня хотели легавые, даже если она сделает стойку на голове.
Она растерянно смотрит на меня.
— Как ты выглядишь?
Прошло уже довольно много времени с тех пор, как она видела меня в таком виде в последний раз. Я засовываю себе в рот жвачку и смотрю, как у нее на глаза наворачиваются слезы. Она страдает. О боже мой, как же она страдает! Ха-ха!
— Что значит весь этот наряд, Марайке?
— Марайке? Кто это такая? Я Тристан.
Хлоп! Я получаю пощечину. И она ударила довольно сильно. Я даже прикусила себе губу. Я же знала, что так и случится. Я сама этого хотела. Я смеюсь над ней.
— Никогда больше не произноси это имя, иначе я…
— Что? Хочешь снова запереть меня в интернат? Те времена уже прошли.
— Просто я скажу об этом папе…
Я показываю ей средний палец и ухожу, оставив ее стоять в прихожей как столб.
Могильный холм был украшен к Рождеству еловыми веточками и свечами. Это выглядит совершенно нелепо. Крест с фотографией Натали возвышается в изголовье. Цветок, увядший, так и не успев расцвести.
Я все это вижу и — ничего не чувствую.
Нет, это не так. Я определенно что-то чувствую. Я чувствую себя хорошо. По-настоящему хорошо.
Ее упругие груди, ее крепкая задница, ее красивые большие глаза — они разлагаются и гниют сейчас у меня под ногами, а я все еще стою тут.
Ха!
Я вытаскиваю свой смартфон, вставляю в ухо наушник и запускаю клип под названием «Натали». И вот я снова вижу, как она издает предсмертный хрип, как корчится в судорогах, вижу удивление на ее лице, а потом, сразу за этим, ее глаза стекленеют. Это так круто. Так круто. Другие смотрят порнуху, а у меня есть это. Здесь, на ее могиле, смотреть это еще приятнее. Черт, почему я раньше не додумалась посмотреть клип здесь? Это же вообще полный улет.
— Разве это уместно? Ведь как-никак мы на кладбище.
Я совсем не слышала, как подошла эта старуха. Она стоит рядом со мной, в зимнем пальто и в теплой шали на голове. Только со второго взгляда я узнаю ее, это же мать Натали. Я сразу выключаю клип. Кладу смартфон в карман и, не говоря ни слова, ухожу.
— Ты Тристан? — кричит она мне вслед.
Мои ноги резко останавливаются.
Как это имя пришло ей в голову?
Я возвращаюсь к ней.
— Что означает этот вопрос? Разве вы не видите, что я девушка?
— О. Извините, я сожалею.
— Ничего. Такое со мной часто происходит. Просто это нервирует. А кто он такой, этот Тристан?
— Я и сама не знаю. Саша и Джой спрашивали меня о нем, по их словам, он дружил с Натали, и с тех пор это не выходит у меня из головы. Ты знакома с Сашей?
— Лишь мимолетно.
— А с Джой?
На это я ничего не говорю.
— Оба навестили меня после смерти Натали. Очень милые люди. Не удивлюсь, если тем временем они уже стали парой. Сразу видно, что между ними что-то есть. — Зачем она говорит мне это? Только портит мне настроение. Но она продолжает говорить. — Саша хотел защитить Натали, и теперь его мучает совесть. Как будто он виноват в ее смерти. Об этом мне рассказала Джой. Такой хороший парень. Натали было бы хорошо с ним… Если бы она подпустила его к себе.
Подпустила. Подпустила. Что за чепуху болтает эта старуха? Она что, сожалеет о том, что ее дочь не отдалась Саше? Она совсем рехнулась?
Что это вдруг со мной происходит? Я шатаюсь. Это земля уходит у меня из-под ног?
Я хватаюсь за что-то, чтобы не упасть. Чтобы не грохнуться на землю рядом с могилой Натали.
Джой. Значит, все-таки Джой. Черножопая сука. Она наверняка подпустит к себе Красавчика Сашу. И его больше не будет мучить совесть из-за Натали. И чокнутая Марайке больше не мешает. Она получила отставку. Обезврежена. Она вызывает скуку. Даже не похожа на девушку со своими…
— Что с тобой? Тебе плохо?
Я пристально смотрю на нее. Почему она спрашивает меня об этом? Что она видит в моем лице?
И тут я замечаю, что это она, за кого я держусь. Ее рука.
Я отпускаю ее.
Мне надо уйти…
Немедленно уйти отсюда…
Я швыряю бумажный платок к тысяче других платков. Сопли и слезы. Слезы и сопли. Теперь у меня уже ничего больше нет. Ни соплей, ни слез. Все такое дерьмо. Жизнь. И все остальное.
Я хочу умереть. Прямо сейчас.
Я подхожу к своему письменному столу и достаю из ящика баночку с последним цианистым калием, который у меня еще остался.
Проглотить и исчезнуть, навсегда.
Это было бы так просто. И в то же время так тяжело. Почему я так цепляюсь за жизнь, которая для меня не имеет никакого значения? Которую я ненавижу?
Ждут ли они меня там, по ту сторону? Сара. Алина. Натали. Лайла.
Йоахим.
Как они меня встретят?