Род человеческий

С ними можно поговорить. Они вам отвечают. Перед ними не надо снимать головной убор. Они просто протягивают вам пачку сигарет, вы берете, вместе курите. Вопросов не задают. Мы благодарим за сигареты, за шоколад. Они уже видели крематорий, трупы в вагонах. К ним подходят братья тех, кто лежит сейчас в крематории или по канавам, и просят, нет, не жестами, человеческим голосом просят закурить. Некоторые даже не сразу осмеливаются. Они спрашивают у солдата, откуда он – из Нью-Йорка или из Бостона. Пытаются сказать по-английски, что Нью-Йорк красивый город, повторяют то же самое по-немецки. Когда солдат спрашивает, был ли кто в Париже, они хотят ответить

yes

, но говорят

ja

. Потом сами смеются, солдат тоже смеется.

Солдаты стоят с автоматами или винтовками. Их расставили по постам во всех углах лагеря, на дорожках, у бараков. Война продолжается, лагерь остается лагерем. Здесь тысячи людей, солдаты будут их охранять.

Заключенные выходят из бараков, чтобы подышать воздухом Освобождения. Наших не пускают на главный плац, у них вши; у кого еще остались какие-то силы, идут на окружную дорожку. Там жгут мусор, можно погреться у огня. Стоящие здесь солдаты уже раздали свои сигареты; делать нечего, разговаривать не о чем. Мы смотрим на солдат с автоматами и греемся у горящего мусора.

Все сразу стали обходительными, подходят к американцам, разглядывают их форму. На пролетающие самолеты приятно смотреть. Кто хочет, может гулять по лагерю, но выходить запрещено; если кто-то попытается, им скажут: «Это запрещено,

будьте добры

вернуться в свой барак».

Они обходительны, с ними тоже обходительны. Когда заключенным говорят: «Скоро вам дадут поесть», они верят. Со вчерашнего дня они всему верят. Однако они не могут сказать, что эти солдаты испытывают к ним большую симпатию. Солдаты они и есть солдаты. Они издалека, из Техаса, например, много чего повидали. Но такого еще не видели, не ожидали увидеть. Они как будто сняли крышку с огромной кастрюли и увидели необыкновенное поселение, странный город. На улице среди мусора и отбросов валяются мертвые, рядом прогуливаются живые. Некоторые из них странно посматривают на солдат. А есть такие, кто вообще не смотрит, они лежат на земле, еще живые, с открытыми глазами, но ничего не видят. Встречаются отдельные личности, которые могут сносно разговаривать, они кое-что знают о войне. А есть такие, что усаживаются рядом с кучами мусора и сидят, опустив голову вниз.

Что им скажешь, думают, наверное, солдаты. Мы их освободили. Мы их мускулы, мы их винтовки. Но сказать им нечего. Да, это страшно, эти немцы хуже варваров!

Frightful, yes, frightful!

Действительно страшно.

Когда солдат произносит это, говорит это вслух, некоторые пытаются что-то ему рассказать. Солдат сначала слушает, но этих рассказчиков не остановить: они рассказывают, рассказывают, и в скором времени солдат перестает слушать.

Другие кивают и едва заметно улыбаются, глядя на солдата; ему может даже показаться, что они его немного презирают. А все из-за того, что сразу обнаруживается неведение этого солдата, страшное неведение. И сам заключенный вдруг впервые сталкивается лицом к лицу с собственным опытом, который словно бы отслаивается от него и предстает перед ним во всей своей массе. Разговаривая с солдатом, он начинает чувствовать, что внутри остается какой-то осадок, ощущение, что он стал добычей некоего бесконечного, непередаваемого знания.

Некоторые еще говорят с солдатом, вторят ему: «Да, это страшно!» Они бесконечно смиреннее тех, кто молчит. Подхватывая выражение, которое использовал солдат – «Да, это страшно», они дают ему понять, что никакому другому суждению здесь нет места, дают понять, что он, солдат, который только что тут появился, чистый и сильный солдат, сразу и верно уловил всю здешнюю реальность, ведь они, заключенные, говорят то же самое – вместе с ним, с той же интонацией; они тем самым его, так сказать, одобряют.

Другие, похоже, все напрочь забыли. Они смотрят на солдата и не видят его.

Все истории, которые рассказывают эти люди, правдивы. Но требуется много изобретательности, чтобы донести хоть частичку правды, а в этих историях нет этой изобретательности, побеждающей неизбежную недоверчивость. Здесь следовало бы всему поверить на слово, но, очевидно, правду выслушать гораздо труднее, чем вымысел. Здесь, быть может, хватило бы какого-то кусочка, обрывка правды, какого-нибудь примера, понятия. Но у каждого здесь только один пример, а этих каждых – тысячи. Солдаты продолжают бродить по городу, где следовало бы собрать по кусочкам все истории, где нет ничего, что не заслуживало бы внимания. Но ведь невнимание не порок. И большинство из них удовлетворяют свое сознание; усвоив несколько слов, вырабатывают для себя окончательное мнение о том, что познать невозможно. Так им легче встречаться с нами взглядами, легче привыкнуть к зрелищу тысяч мертвых и умирающих. (Пройдет немного времени, и, когда в Дахау из-за тифа введут карантин, эти солдаты будут сажать под стражу заключенных, стремившихся во что бы то ни стало покинуть лагерь.)

Невообразимо

– вот слово, которое не поделить, которое не ограничить. Самое что ни на есть удобное слово. Водрузил это пустое слово на щит, и поступь становится увереннее, тверже, сознание оправляется.

Нужно выходить за похлебкой. Нас примерно пятьсот человек. Это займет массу времени, мы не одеты, ветер холодный. Придется померзнуть. Выходят не все, многие остаются на нарах. У нас есть выбор: пожрать и замерзнуть или не жрать и остаться в тепле. Надо пожрать.

Проходим не спеша через дежурку. Вечереет. Выходить никому не хочется. Мы стоим в коридоре, напротив сортира, прижавшись друг к другу. Фламандец-дневальный и лагер-полицаи безуспешно пытаются вытолкать нас. Подходят, берут под руки и выставляют за дверь. Но заключенные возвращаются через другой вход.

Начинают орать:

– Не лапайте… мы свободны!

Все только и твердят: «Мы свободны! Вашу мать! Не лапайте!»

А в ответ:

– Выходите! Выходите!

Стоять нет сил. Все что угодно, только не это. Мы прячемся в сортире. Начальники орут. Среди нас не только французы, поэтому они ругаются по-немецки, выталкивая нас.

– Вот скоты! Мы свободны… Говорите с нами по-французски! – кричат товарищи.

Кто-то, обессилив, валится на пол у самой стены.

– Все больные – обратно в блок! – кричит один из начальников.

Все хлынули назад. Упавший с трудом поднимается.

– Ты что, нездоров? Что с тобой?