Род человеческий

произошедшего, противостоит лишь зов изнемогающей памяти, всякий рассказ об Освенциме, хотя бы даже и основанный на воле свидетельствовать, не может обойтись без внутреннего и самосокрушительного признания того, что в Освенциме (Дахау, ГУЛАГе…) вместе с миллионами людей, сгинувших в отсутствие всяких рассказов, если и не исчезла, то была поставлена под вопрос сама возможность (безотчетное счастье) рассказывать истории, тем более художественные, красивые. Предельный императив Бланшо – писать так, чтобы Освенцим (Гулаг, Дахау…) никогда не повторился

[91]

[См.: Blanchot M. Les intellectuels en question. Ebauche d’une réflexion. Pars: Fourbis, 1996. P. 35–36.]

, – в плане литературы следует понимать как призыв писать так, чтобы в самом письме исключалась возможность повтора Освенцима, превращения события в «историю» или, того хуже, в вечное повторение того же самого.

Одному из нас еще в Бухенвальде удалось раздобыть старую Библию. Он прочел одно место из Евангелия.

История об одном человеке, мужчине, крест для человека, история одного-единственного человека. Он может говорить, женщины, любящие его, рядом с ним. Он не скрывается, он красив, во всяком случае на его костях живая плоть, и у него нет вшей, он рассказывает благие вести, если кто-то и презирает его, то исключительно из-за того, что видит в нем только человека.

История. Страсть. А вдали уже крест. Так себе крест и далеко-далеко. Красивая история.

К. тоже принял смерть, а его никто не узнал.

Товарищи, принявшие смерть со словами: «Сволочи, гады…»

Передушенные, словно крысы, цыганята из Бухенвальда.

М.-Л. А… умерла; скелет, обритый наголо череп.

Засыпанная пеплом земля Освенцима.

Когда книга Робера Антельма в 1947 году вышла в свет, вся думающая Франция приветствовала рождение нового писателя, от которого ждали других книг, новых откровений и прозрений… Сам Антельм думал, что еще будет писать, об этом он говорил в нескольких интервью, об этом свидетельствовали несколько важных текстов, опубликованных накануне или сразу после появления «Рода человеческого»: «Мщение?» (1945), «Свидетельство лагеря и поэзия» (1948), «Бедняк-пролетарий-депортированный» (1948). Характер возможного продолжения книги обозначился в полемике Антельма с Д. Руссе, который вслед за публикацией «Концентрационного мира» (1946) заговорил о близости Освенцима и ГУЛАГа, против чего решительно выступал автор «Рода человеческого», грезивший после войны коммунистической революцией; в этом продолжении должны были сказаться и вступление Антельма во французскую компартию в 1946 году, и шумное, равно как и крайне болезненное, его исключение из ее рядов в 1950 году

[92]

[О послевоенной судьбе Р. Антельма, восприятии его книги французскими интеллектуалами (М. Бланшо, Л.-Р. Дефоре, М. Дюрас, С. Кофман, Ф. Лаку-Лабарт, Ж.-Л. Нанси и др.) см. специальный выпуск журнала «Линии» (главный редактор М. Сюриа), неоценимо содействовавший сохранению памяти того, кто написал «Род человеческий»: Robert Antelme. Présence de L’Espèce humaine // Lignes. 1994. № 21. Р. 87–202. Там же можно найти библиографию.]

…

Но продолжения не последовало; первая книга оказалась последней. С 1951 года автор «Рода человеческого» стал работать рядовым литературным редактором в издательстве «Галлимар», где в течение тридцати лет помогал другим авторам. Разумеется, в его жизни было еще очень много яркого и значительного: яростные политические баталии против чреватого авторитаризмом культа генерала де Голля; организация громких акций против колониальной войны в Алжире; активная поддержка студенческой революции 1968 года… В жизни, прожитой после «Рода человеческого», Антельму не удалось избежать ни трагизма, когда в 1983 году в результате неудачной операции на сонной артерии он был разбит параличом и последние семь лет просуществовал в тюрьме нездоровья, почти без движения и без речи; ни предательства, когда в 1976 году Маргерит Дюрас анонимно опубликовала в феминистском журнале «Ведьмы» ошеломительно бесстыдный текст под названием «Не умерший в депортации», который был первым вариантом книги «Боль» (1985), рассказывающей о том, как и каким встретила Дюрас Антельма после Дахау:

Если его сердце держалось, то анус не мог ничего удержать, он выпускал содержимое кишечника. Все или почти все тело теряло свое содержимое, даже пальцы не могли удержать ногтей, которые тоже выпадали. Но сердце продолжало держаться. Сердце. И голова. Только она вышла из этой зоны смерти хоть и в смятении, но сохранив великолепную ясность разума. Она помнила, рассказывала, узнавала, требовала. И говорила, говорила

[93]

[Дюрас М. Боль / Пер. М. Злобиной // Иностранная литература. 2000. № 4. С. 28.]

.

Иные биографы утверждают, что Антельм, воплощенное сострадание, не смог простить Дюрас этого текста. Думается, однако, что тайна прощения не касается публичных личностей прощаемых и прощающих, что она восходит к более глубокому дару (по-французски понятия «дара» – «don», и «прощения» – «pardon» очевидно связаны), к сокровенной способности виниться (извинять, но и винить себя). Представляется, что Антельм не смог простить этой невинности не Дюрас, а самой литературе, воплощением которой всегда была автор «Любовника». Поэтому следует думать, что, отказавшись писать продолжение «Рода человеческого», он не смог простить литературе того, что она оказалась не в состоянии соответствовать требованию исключительности того, о чем он попытался рассказать в своей книге. Не смог простить того, что опыт стал превращаться в «историю». Из-за чего и винил себя, равно как и всю прочую литературу.

В заключении хочу выразить сердечную признательность издателю А. Р. Курилкину, который был одним из инициаторов этого проекта и сохранил пропавшую было рукопись перевода книги.