Род человеческий

природа – буквальное соответствие человека животному, – что, как ни парадоксально, оказывается вполне положительной чертой в сравнении со всеми прочими общечеловеческими ценностями, в число которых легко включаются и те, во имя которых один «человек» перестает видеть человека в другом.

Опыт нагого человека – это отрицание за человеком всего и вся, не ограничивающееся лишением его каких-то отдельных благ, возможностей или потребностей, доводит его до такого состояния жизни, что лишенность как абсолютная нищета, сущностное неимение оказывается единственным свойством человека, который в этой единственной характеристике, с одной стороны, оказывается аналогичен пролетарию первоначального капитализма, поскольку в последнем ценность неимущего сводится к мере труда, которую он способен производить

[75]

[В этом плане понятие «нагого человека» аналогично понятию «нагой жизни» Д. Агамбена, которое итальянский мыслитель связывает с гуманизмом молодого К. Маркса. См.: Agamben G. Le pouvoir souverrain et la vie nue. Paris: Seuil, 1997. Переклички концепции Агамбена с книгой Антельма обстоятельно рассмотрены в работах профессора Кембриджского университета М. Кроули, направленных на переобоснование понятия гуманизма через осмысление опыта катастроф XX в., отраженное в литературе. См.: Crowley M. Robert Antelme. L’Humanité irréductible. Paris: Lignes, 2004; Crowley M. L’homme sans. Politiques de la finitude. Paris: Lignes, 2009.]

; тогда как с другой – сливается с многоликими фигурами разного рода нечисти, падали, отбросов, отребья – словом, всего того, что не востребовано господствующими механизмами современного производства понятий о человечности

[76]

[Замечательный пример того, как логика определения человеческого отребья сработала в выведении скоропалительной формулы «государства-изгои» см.: Сюриа М. Фигуры человеческого отребья // Мир в войне. 11 сентября глазами французских интеллектуалов. М.: Прагматика культуры, 2003. С. 175–194.]

.

Опыт голого человека, наконец, – такая форма жизни, в которой человек существует в виде своего рода пережитка, в виде особого существа, продолжающего жить после того, как в нем омертвели все «истории», то есть идеологические, психологические, религиозные, философские и прочие сказки и оправдания жизни, когда человек сведен, с одной стороны, к голым биологическим потребностям, «естественным нуждам», отправление которых приобретает воистину сакральный характер, поскольку это тесное пространство естественности, заключенное в «сортире», остается единственно возможной формой воли; а с другой – к такому утверждению, в котором нет никакого иного содержания, кроме подтверждения жизни, колеблющейся между бытием и небытием.

Разумеется, можно сказать, что в пределах философии речь идет об абсолютном утверждении бытия, не отрицающем ничего, кроме самого отрицания. Согласно мысли Жан-Люка Нанси, книга Робера Антельма не утверждает ничего, кроме бытия как утверждения, она говорит:

…что человек… есть не что иное, как абсолютное, нерушимое сопротивление уничтожению. Что человек, который через уничтожение выходит к миру, есть не что иное, как абсолютное утверждение бытия – или, точнее: он есть бытие, или существование как абсолютное утверждение. (Этого утверждения достаточно, оно не утверждает ничего, что было бы вне его. Оно «самодостаточно», не имея, правда, в себе никакой «самости».)

[77]

[Nancy J.-L. Deux phrases de Robert Antelme // Lignes. 1994. № 21.]

С этой мыслью Нанси надлежало было бы просто согласиться, если бы

вся

книга Робера Антельма, а не те две фразы, на которых остановился философ в своем анализе, не говорила о том, что в стихии утверждения крайней человечности, составляющей этический пафос «Рода человеческого», необходимо ясно различать по меньшей мере три ноты, или темы, из которых складывается особое повествовательное движение, мелодия, точнее будет сказать,

голос

, организующий пространство книги. Эти три ноты, которые звучат во всем повествовании то согласно, то разноречиво, то в монологе полного одиночества, то в разноголосице крайнего ужаса, то в провалах хранимого безмолвия, соответствуют тому, что можно назвать

зовом, призывом и вызовом.

Речь идет прежде всего о глухом

зове

пепла, то есть памяти миллионов людей, уничтоженных на основании повального, точнее, слепого убеждения одних в том, что другие не принадлежат к роду человеческому, что этот род исчерпывается породой господ, тогда как все прочие подлежат уничтожения во имя чистоты рода. Эта тема очищения через огонь, через испепеление всего, что является нечистым, находит точное соответствие в солнечном элементе, который как известно, является самой яркой фигурой «нацистского мифа»

[78]

[Лаку-Лабарт Ф., Нанси Ж.-Л. Нацистский миф / Пер. С. Л. Фокина. СПб.: Владимир Даль, 2002. С. 55–57.]

. Солнце, огонь, слепящее сияние составляют главный источник типологического различения, это –

архетип

, через который можно умозрительно, мифологически выделить то, что не принадлежит к роду, расе, породе господ. Именно ослепление своим солнечным сиянием позволяет эсэсовцам отрезать, отрубить, изъять часть рода, которому они тем не менее принадлежат, предпочитая этого не видеть:

Эсэсовцам не дано изуродовать род человеческий. Они сами замкнуты в том же самом роду, в той же самой истории. Нам не надо, чтобы ты был: гигантская машин была сооружена на этой идиотской и никчемной заповеди. Они сожгли людей, остались тонны пепла. Они могут тоннами взвешивать эту безликую материю. Нам не надо, чтобы ты был, но они не могут решить – вместо того, кто через минуту превратится в пепел, – быть ему или не быть. Они должны принимать нас в расчет, пока мы живы; и от нас, от нашей упорной воли к жизни зависит, чтобы, когда они придут нас убивать, они были уверены, что лишили себя всего. Они не смогут перечеркнуть историю, в силу которой этот засохший пепел будет более плодотворным, нежели жирный скелет лагерфюрера.