Страница 24 из 47
— Я предположил, — сухо сказал Орман. — Древние линии имеют множество знаков.
— Вы сказали Вирене, что школа пробудила линию первых альф, — продолжила Эйра. — И что если дети признают меня хозяйкой, Совет не сможет просто забрать их. Это были ваши слова.
В зале стало так тихо, что стало слышно, как царапает пером писец, не решаясь остановиться.
Ровен шагнул к Орману.
— Ты это сказал?
Старейшина молчал. Вирена вдруг вмешалась:
— Он был потрясён. Мы все были. Эйра, зачем ты выворачиваешь каждую фразу так, будто вокруг заговор?
— Потому что вокруг детей действительно заговорили слишком много людей, которые раньше делали вид, что их не существует.
Эйра повернулась к Ровену.
— Вы хотели расследование. Начните не с Вирены. Начните со списков. Кто вычеркнул Тайра и Лиса? Кто распорядился держать Миру до первой луны? Кто назначил Гарса? Кто решил, что дети должны ждать решения Совета в запертой кладовой? И кто вчера первым назвал школу опасной?
Ровен смотрел на неё, и в его лице снова боролось слишком многое: долг, власть, злость на Совет, раздражение на неё, вина перед детьми, недоверие к Вирене, которое он ещё не хотел назвать вслух. Он действительно оказался между двумя женщинами, но не так, как хотели представить старейшины. Не между бывшей и будущей. Между красивой ложью, которую удобно оставить, и неприятной правдой, которая требовала разрушить привычный порядок.
— Гарса привести, — сказал он наконец.
Казначей побледнел.
— Альфа, он задержан и ещё не…
— Привести.
Когда Гарса ввели, он выглядел хуже, чем ночью: помятый, злой, с запавшими глазами. Но едва увидел Вирену, тут же отвёл взгляд. Эйра заметила. Ровен тоже.
Допрос был коротким и тяжёлым. Гарс пытался ссылаться на казначея, казначей — на старые распоряжения, Орман — на необходимость скрыть «нестабильную силу» до первой луны. Имя Вирены не звучало. Никто не произносил его прямо. Но вокруг неё словно выстраивали стену из недомолвок.
— Кто сказал тебе приехать за детьми в ночь после знака? — спросил Ровен.
Гарс молчал.
— Казначей?
— Я действовал по своему разумению.
— У тебя его недостаточно, чтобы решиться без приказа.
В зале кто-то неловко кашлянул. Эйра впервые за всё утро увидела, как у Вирены напряглись пальцы.
Гарс поднял голову.
— В нижней слободе говорили, что школа опасна. Я решил, что детей нужно увезти до беспорядков.
— Кто говорил?
— Все.
— И всё же началось откуда-то.
Гарс снова опустил глаза.
Вирена шагнула вперёд.
— Ровен, ты допрашиваешь его так, будто он враг стаи. Он служил казначею много лет. Да, он ошибся. Да, был груб. Но неужели теперь каждый, кто испугался знака, станет преступником?
Голос её дрогнул на последнем слове. Красиво. Достаточно, чтобы двое старейшин смягчились лицом.
Ровен посмотрел на неё.
— Я сам решу, кто станет преступником после проверки.
Вирена замерла, будто он ударил её не словом, а холодом.
— Ты мне не веришь?
Вопрос прозвучал тихо, почти интимно, и оттого особенно неуместно в зале. Эйра отвернулась к окну, чтобы не видеть, как прежняя власть Вирены пытается вернуть себе место. Ей не хотелось знать, что ответит Ровен. И одновременно хотелось слишком сильно.
— Сейчас я верю фактам, — сказал он.
Это было не признание вины Вирены. Не защита Эйры. Но для зала прозвучало почти как разрыв красивой ткани.
Вирена медленно выпрямилась.
— Тогда я прошу Совет зафиксировать: бывшая жена альфы публично обвиняет меня без доказательств, опираясь на обрывок пропавшего плаща и слухи служанок. Если завтра кто-нибудь бросит камень в мой дом, ответственность будет и на ней.
— Запишите, — сказала Эйра.
Писец растерянно посмотрел на неё.
— Что?
— Запишите и это. А рядом запишите, что я требую проверить дом Мор на предмет пропавшего плаща, опросить служанку, которая распространяла слухи, поднять ведомости детей и временно запретить любым представителям Совета приближаться к школе без моего согласия и письменного приказа альфы.
Орман возмутился:
— Ты не можешь требовать запрета для Совета!
— Могу, если Совет не способен объяснить, почему дети оказались в моей школе запертыми и почему сарай загорелся после того, как знак признал это место.
Ровен посмотрел на писца.
— Записать.
Орман сел так резко, что скрипнуло кресло.
Разбирательство не закончилось победой. Вирену не обвинили. Ормана не сняли. Казначей не признался. Гарс продолжал молчать там, где начиналась настоящая правда. Но Эйра вышла из зала не с пустыми руками. В протоколе остались её требования. Ровен при всех приказал поднять списки и проверить дом Мор. Школу временно признали закрытой для посещений без разрешения хозяйки и письменного распоряжения альфы.
Вчера это показалось бы невозможным.
Сегодня — недостаточным.
Когда они возвращались, Ровен был мрачен. Эйра чувствовала его раздражение почти кожей. Оно было направлено не только на Совет. На неё тоже. Она сказала слишком много, поставила его в неудобное положение, заставила выбирать при всех, не дала спрятаться за осторожностью. И, кажется, именно это он не мог ей простить так же быстро, как начинал уважать.
— Ты понимаешь, что теперь Вирена станет осторожнее? — сказал он на полпути к школе.
— Значит, раньше была недостаточно осторожна.
— Если она виновна.
— Вы всё ещё добавляете это «если».
— Потому что иначе расследование превратится в расправу.
— А если расследование станет способом дать ей время замести следы?
Ровен резко натянул поводья, и его конь остановился. Эйра тоже остановилась.
— Ты хочешь, чтобы я сейчас, без полного доказательства, объявил виновной женщину, которую сам назвал будущей женой перед стаей?
— Я хочу, чтобы вы хотя бы сами услышали, как это звучит.
Его взгляд стал жёстче.
— Ты думаешь, мне легко?
— Нет. Я думаю, что вам наконец неудобно. И вы путаете это с трудностью.
На этот раз он не ответил. Эйра тронула поводья и поехала дальше первой, хотя дороги почти не знала. Через несколько секунд Ровен догнал её, но больше не заговорил.
У ворот школы их встретил звон колокольчика.