Страница 23 из 47
— Я не знаю, из чего вы её защищаете. Из чувств, из долга, из гордости, из нежелания признать, что после развода сразу поставили рядом с собой женщину, которая могла угрожать детям. Но я вижу, что вы ищете для неё расстояние. Для меня вчера расстояния не было. Меня объявили виновной во всём, что не получилось в вашем браке, без проверки и милосердия.
Слова повисли между ними тяжело. Лошадь Ровена фыркнула, сбивая копытом мокрый лист с дороги.
— Ты права, — сказал он.
Эйра не ожидала этого так сильно, что даже не сразу нашла ответ.
Ровен продолжил, не глядя на неё:
— Это не исправляет того, что было. И не требует от тебя прощения. Но ты права. Я дал Совету и дому Харт то, чего не дал тебе: время, сомнение, право на объяснение.
В груди стало странно тесно. Прежняя Эйра, наверное, расплакалась бы от этих слов. Новая почувствовала только осторожную боль. Признание ошибки не возвращало достоинство автоматически. Но оно меняло воздух между ними. Делало его опасно живым.
— Тогда дайте это право детям, — сказала она тише. — Не Вирене. Не Орману. Им.
— Дам.
— Посмотрим.
Он почти усмехнулся, но без веселья.
— Ты теперь всегда будешь отвечать так?
— Пока это самый безопасный ответ.
В доме Харта их встретили взглядами.
Большой зал, где вчера Эйру разводили перед всей стаей, сегодня казался ещё холоднее. Возможно, потому что она вошла в него не растерянной женщиной, очнувшейся в чужой жизни, а хозяйкой школы, от которой пахло дымом, мокрой шерстью дорожного плаща и упрямством. Людей было меньше, чем на Совете, но достаточно, чтобы любое слово тут же стало слухом: Орман, ещё двое старейшин, казначей с острым носом и потными руками, несколько представителей старших родов, писец, стража.
И Вирена.
Она стояла у окна в тёмно-синем платье, без дорожного плаща, с гладко убранными волосами. На её лице лежала бледность бессонной ночи, но выглядела она не виноватой, а оскорблённой. Мягко оскорблённой. Так, чтобы каждому захотелось защитить её от грубых обвинений.
Эйра почти восхитилась мастерством.
Вирена подняла глаза, и на миг их взгляды встретились. Ночной ненависти больше не было. Только печаль, усталость и ровно столько обиды, сколько нужно женщине, которую «несправедливо подозревают».
— Эйра, — сказала она тихо. — Я рада, что ты не пострадала.
Эйра остановилась в центре зала.
— Как и сарай?
Кто-то из старейшин резко вдохнул. Вирена вздрогнула, очень красиво, почти незаметно, и опустила ресницы.
— Я понимаю, что ты потрясена. После такого испуга легко видеть врагов там, где их нет.
Эйра посмотрела на Ровена. Он стоял рядом с местом альфы, но пока не садился. Лоскут ткани в кожаном мешочке лежал на столе перед писцом.
— Начнём, — сказал он.
Казначей тут же поднялся.
— Альфа, прежде всего должен заявить: действия Гарса были чрезмерны, но связаны исключительно с неясностью положения детей. Документы о передаче школы госпоже Эйре не содержали прямого указания на детей, временно находившихся там по старому распоряжению…
— По чьему распоряжению? — перебила Эйра.
Казначей неприятно моргнул.
— Я не закончил.
— А я не люблю, когда детей называют приложением к зданию.
Орман постучал пальцами по подлокотнику.
— Эйра Солл, ты приглашена сюда как свидетельница, а не обвинитель.
— Я хозяйка школы, где был поджог. И взрослый человек, который вынес детей из запертой кладовой. Если это делает меня неудобной свидетельницей, придётся потерпеть.
Вирена тихо вздохнула. Очень вовремя.
— Никто не спорит, что ты проявила участие, — сказала она. — Но, Эйра, давай будем честны. Ты пережила тяжёлый развод. Вчера ты потеряла положение, дом, имя. Ночью рядом с тобой проявился древний знак, который мог повлиять на чувства. А потом случился пожар. Разве нельзя допустить, что ты увидела мой герб там, где был просто похожий узор?
— Можно. Поэтому я и принесла ткань.
Писец развернул лоскут на светлой доске. В зале стало тише. Опалённый край, серебристая нить, изогнутая ветвь, птица с раскрытым крылом. Герб дома Мор.
Один из старейшин кашлянул.
— У дома Мор много слуг. Ткань могла принадлежать кому угодно.
— Слуги дома Мор носят дорогую вышивку серебряной нитью? — спросила Эйра.
Вирена подняла голову. Глаза у неё блестели, но слёз не было.
— У меня пропал дорожный плащ, — сказала она.
Ровен медленно повернулся к ней.
— Когда?
— Вчера вечером. После возвращения от школы. Я решила, что его унесли по ошибке со свёртками. Не стала говорить, потому что всем было не до потерянного плаща.
Эйра почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось. Конечно. Объяснение было готово. Не слишком идеальное, но достаточное, чтобы посеять сомнение.
— Как удобно, — сказала она.
Вирена побледнела сильнее.
— Ты правда думаешь, что я могла поджечь сарай с детьми рядом?
— Я думаю, что кто-то пришёл ночью к школе, где находятся дети, которых Совет пытался спрятать. Этот кто-то оставил ткань с твоим гербом и убежал к лесу. А ещё я думаю, что слухи о «опасной школе» пошли от служанки дома Мор ещё до пожара.
— Слухи? — Вирена горько улыбнулась. — Эйра, вся стая говорит о знаке. Разве мой дом виноват, что люди боятся древней силы? Или ты хочешь запретить им говорить?
Орман поднялся.
— Достаточно. Мы видим очевидное: прямых доказательств вины госпожи Вирены нет. Есть обрывок ткани, происхождение которого можно объяснить, и слова женщины, которая находится в тяжёлом эмоциональном положении после расторжения брака. Совет не может принимать решения на основании ревности.
Ревности.
Вот оно.
Слово было брошено не громко, но точно. Оно сразу изменило смысл всего: поджог стал не нападением, а сценой между бывшей и будущей женой. Дети исчезли за удобной женской ссорой. Школа превратилась в декорацию. Вирена — в жертву подозрений.
Эйра почувствовала, как зал качнулся от ярости, но не позволила себе повысить голос. Именно этого они ждали.
— Старейшина Орман, — сказала она медленно. — Если бы я ревновала, я пришла бы сюда говорить о Ровене. Но я говорю о детях, которых прятали, о смотрителе Гарсе, о пропавших списках, о поджоге и о знаке, который вы вчера узнали у моих ворот.
Орман застыл.
Ровен посмотрел на него.
— Узнал? — спросил он.
Вирена резко перевела взгляд на старейшину, но тот уже не мог отступить без следа.