Страница 2 из 47
Эйра перевела взгляд на неё, потом снова на Ровена. Ей хотелось задать десятки вопросов. Кто она? Почему оказалась здесь? Что сделали с настоящей Эйрой? Почему все так уверены, что отсутствие ребёнка — только её вина? Но каждый из этих вопросов выдал бы растерянность, а растерянность в этом зале тут же превратили бы в доказательство её слабости.
Поэтому она выбрала другое.
— Я услышала решение альфы, — произнесла Эйра. — Услышала Совет. Услышала причину, которую вы сочли достаточной, чтобы растоптать женщину перед всей стаей.
В зале кто-то глухо кашлянул. Старейшина резко подался вперёд.
— Следи за словами, Эйра Солл.
— Я слежу, — спокойно ответила она, хотя сердце стучало так сильно, что ей казалось, его слышат все. — Именно поэтому говорю только то, что вижу. Меня не позвали для разговора. Меня не спросили, что я думаю. Меня поставили в центр зала и объявили обузой так, будто я вещь, которую возвращают за ненадобностью.
Лицо Ровена не изменилось, но в его глазах мелькнуло что-то внимательное. Может быть, он впервые за долгое время действительно её слушал.
Вирена шагнула чуть ближе к нему, и это движение было почти незаметным. Почти. Эйра уловила его, как улавливают в тишине тихий скрип двери.
— Эйра, — мягко сказала Вирена, и от этой мягкости захотелось вымыть руки в ледяной воде. — Никто не хотел причинить тебе лишнюю боль. Совет лишь оформляет то, что давно стало очевидным. Иногда нужно принять правду с достоинством.
Вот оно. Сочувствие, в котором под тонким слоем благопристойности пряталось торжество.
Эйра повернулась к ней полностью.
— Достоинство, Вирена Мор, не в том, чтобы молчать, когда тебя унижают. И не в том, чтобы благодарить за крошки, брошенные с чужого стола.
Вирена побледнела едва заметно, но улыбку удержала. В зале снова поднялся шёпот, уже более живой. Эйра понимала, что идёт по краю. Она не знала законов стаи, не знала, чем ей грозит дерзость, но вдруг стало ясно: если она сейчас склонит голову, дальше её жизнь будут строить за неё. Комната, кусок хлеба, право дышать — всё придётся выпрашивать.
Она не собиралась начинать новую жизнь с мольбы.
Ровен сделал шаг с возвышения. Достаточно небольшой, но зал отреагировал мгновенно: плечи старейшин напряглись, шёпот оборвался. В нём было столько привычной власти, что даже воздух словно уступал ему дорогу.
— Ты изменилась, — сказал он негромко.
Эйра едва не рассмеялась. Изменилась. Он даже не представлял насколько.
— Возможно, я просто перестала быть удобной.
Его взгляд потяжелел. На миг между ними возникла тишина, в которой чужая память снова ударила по сердцу: ожидание у дверей, одинокие ужины, пустые комнаты, его редкие взгляды, в которых Эйра Солл тщетно искала тепло. Эта женщина любила его. Долго, безответно, стыдливо. А теперь её тело стояло перед ним, но внутри была другая душа, и эта другая душа не собиралась платить за чужую любовь собственной свободой.
Старейшина с серебряной цепью на груди поднял руку.
— Последнее слово произнесено. Совет переходит к распределению имущества и статуса отвергнутой супруги.
Слово «отвергнутой» прокатилось по залу, как камешек по стеклу.
Ровен вернулся к месту альфы. Один из писцов развернул длинный лист с печатями, и Эйра заметила, как аккуратно всё было подготовлено заранее. Никто не сомневался в исходе. Никто не ждал её согласия. Этот день для них был решён ещё до того, как она открыла глаза.
— Дом Харта, земли у северной реки, родовые мастерские, охотничьи угодья и городская усадьба остаются за альфой, — начал писец. — Личные украшения, полученные Эйрой Солл до брака, могут быть возвращены ей после проверки казначеем.
После проверки. Даже остатки прошлого ей выдадут только после того, как чужие руки пересчитают каждую вещь.
— В качестве отдельного содержания, — писец запнулся, будто сам понимал, как это прозвучит, — Эйре Солл передаётся старое школьное здание за западным лесом, ранее принадлежавшее младшим родам стаи. Земельный участок при здании, колодец, хозяйственный двор и право проживания.
На этот раз зал не удержался. Кто-то коротко усмехнулся, кто-то прикрыл рот ладонью. Одна из женщин у дальней стены даже не стала скрывать улыбку.
Эйра посмотрела на лица вокруг и поняла: ей передают не дом, а насмешку.
Старая школа. Западный лес. Память прежней Эйры отозвалась смутными образами: перекошенные ворота, пустые окна, провалившаяся крыша над дальним крылом, место, куда давно никто не ездил без нужды. Когда-то там учили детей младших родов, но потом школу закрыли, учителей разогнали, а само здание стало чем-то средним между забытым складом и наказанием для тех, кого не жалко.
— Щедро, — сказала Эйра.
Старейшина прищурился.
— Совет проявляет милость. Ты не останешься без крыши.
— Крыша там, насколько я помню, течёт в трёх местах.
По залу прошёл новый шорох. Ровен смотрел на неё так, будто пытался понять, откуда она взяла силы отвечать. Возможно, прежняя Эйра знала о школе больше, чем он ожидал. Возможно, он рассчитывал, что при слове «лес» она побледнеет, при слове «старая» заплачет, а при слове «милость» поблагодарит.
Эйра не поблагодарила.
— Школа законно передаётся мне? — спросила она.
Писец растерянно поднял глаза.
— Да. С правом проживания и ведения хозяйства.
— С правом распоряжаться зданием?
Старейшины переглянулись. Этот вопрос им явно не понравился.
— В пределах закона стаи, — сухо произнёс старший.
— Прекрасно. Значит, я принимаю.
Смех оборвался так резко, будто кто-то захлопнул крышку сундука.
Вирена впервые посмотрела на неё без улыбки. Всего одно мгновение, но Эйра успела заметить в её глазах досаду. Не ярость, не страх, а именно досаду человека, у которого нарушили красивую сцену. Видимо, по замыслу Вирены бывшая жена альфы должна была рыдать, умолять, цепляться за прошлое и этим окончательно доказать свою ничтожность.
Но Эйра приняла развалину так, словно ей вручили ключи от крепости.
— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил Ровен.
Она повернулась к нему.
— Впервые за этот день — да.
Его губы сжались. В этом движении не было грубости, но была тень раздражения. Он привык, что решения, принятые им, завершали разговор. Эйра же почему-то не хотела завершаться там, где он поставил точку.
— В школе нет прислуги, — сказал он. — Нет дохода. Нет охраны. До ближайшего поселения почти час верхом.
— Значит, там будет тихо.