Чертеж и порох

Вышло у него коряво и понятно:

«Вниз глядят двое, но не в одну минуту. Который глядит — тот и сказал, а другой пока вверх».

Он сам сказал, что коряво, и предложил переписать.

Гришин прочёл дважды и оставил как есть.

Много позже, разбирая свои листы за то лето, я обратил внимание на одну вещь, которой тогда не заметил вовсе: все решения, принятые на той площадке между пятым и одиннадцатым июля, принимались людьми, которые не спали больше четырёх часов в сутки и знали про обстановку меньше, чем знает сегодня любой школьник, открывший книгу, — и глупым не оказалось ни одно.

Ошибки были, и были дорогие, но ошибки эти лежали не там, где я их искал, когда приехал: не в том, что люди чего-то не понимали, а в том, что понимали они каждый своё и не имели ни одной минуты, чтобы сложить понятое вместе.

Складывать было моей работой, и я это делал плохо — не потому, что не умел, а потому, что складывать надо было вечером, а вечером все спали, и будить их ради того, чтобы они мне рассказали то, что и так уже сделали, было нельзя.

— Так, как ты написал, будут повторять твоими словами. Перепишем гладко — станут повторять моими. Мне это не нужно.

Лунин заметил, что если у них так делает один и тот же человек, то и машина у него, скорее всего, одна и та же, и когда-нибудь её опознают.

Гришин сказал, что опознавать будем не мы.

Лунин пожал плечами и ответил, что он и не рвётся: своих десять, и каждая требует.

Потом Ерохин повернулся к Гришину.

— Товарищ майор. Следующий вылет я поведу сам.

Гришин ответил, что он и так ведёт.

— Я поведу и не буду ждать земли.

— Ты и девятого не ждал.

— Девятого я не ждал, потому что не успел. А теперь прошу разрешить не ждать.

Гришин молчал. Лунин перестал греметь железом и молчал тоже.

— Действуйте по обстановке, — сказал Гришин. — Доложишь, когда выйдешь из боя. Отменю — вернёшь.

Ерохин ответил «есть» и не ушёл.

Он повернулся ко мне и сказал вторую вещь, и вторая была не про порядок.

— А вы пойдёте с нами. Наверху. Смотреть.

Я сказал, что мне летать нельзя.

— Знаю.

— Тогда зачем говорите?

— Затем, что девятого вы узнали их первым. А сказал другой.

Гришин смотрел на нас двоих и не перебивал.

Потом велел записать эту просьбу в лист дословно и с фамилией того, кто её высказал.

Я записал.

Он забрал лист и унёс его в штабную землянку сам, чего не делал до этого ни разу.

Через полчаса за мной пришёл посыльный.

В землянке лист читал человек, которого я до того видел на площадке дважды и по имени не знал. Он был в гимнастёрке без ремня, сидел за столом Гришина и читал не спеша, ведя пальцем по строкам, и палец у него на моей записи остановился.

Он спросил три вещи, и все три были про меня: откуда я, кем и на какой срок прикомандирован и почему нахожусь у наземной станции во время боевой работы. Ответы у меня были, и все три были правдой, и на третий он попросил повторить.

Потом спросил четвёртое: моё ли предложение записано в листе. Я сказал, что не моё, и назвал, чьё, — то же самое, что было там написано.

Он записал. Две строки, и вторую — переспросив у меня число. Потом сказал, что понял, и отпустил.

Выйдя, я постоял у входа и подумал, что бумага дошла быстрее, чем я рассчитывал, и не в ту сторону, в какую я про неё думал.

Гришина в землянке не было. Где он был в этот час, я не спросил ни тогда, ни после.

Вечером он сам подошёл ко мне у столовой и сказал одну фразу: лист лежит там, где ему положено лежать, и лежать будет.

Я спросил, надо ли что-нибудь объяснять.

— Объяснять будет кому надо, — сказал он. — Ваше дело — писать, что было.

Я остался стоять у машины Гуськова.

Брезент к вечеру остыл, и мухи с него ушли.

Под брезентом стояла машина без радиатора, и я знал, сколько её тут стоять, и знал, что за это время в полку успеет перемениться ещё что-нибудь, чего мы сегодня не предвидим. Летать мне было нельзя, и я знал, за что мне это, и знал, что это справедливо. А представить себя наверху оказалось легче, чем представить, что я сумею отказаться.