Страница 81 из 94
Мы посидели молча, и я не нашёл, что возразить, и не возразил, и это было первое за войну, когда я не возразил не по трусости, а потому, что был не прав.
Восьмого утро прошло ровно: два вылета, оба по коридорам, оба без потерь, и на разборе после второго говорили спокойно, как о работе.
Клюев даже пошутил, и шутка была плохая, но её приняли, потому что за три дня это была первая. Третий вылет сломал спокойствие, и сломал так, что порядок докладов я помню до сих пор.
Первым доложил Ерохин, и доложил коротко: два захода подряд были не по нему. Он шёл ведущим, он передавал, его слышали все — и его не тронули ни разу. Обе атаки пришлись по верхней паре, и обе — по той машине из верхней пары, которая в ту минуту смотрела вниз.
Вторым доложил Клюев, и сказал то же самое с другой стороны: его развернули не туда, куда шла группа, а туда, откуда за группой смотрели.
Третьим сказал Гуськов, и Гуськов сказал четыре слова.
— Они ищут не голос.
Я попросил повторить. Он повторил и добавил ещё три.
— Они ищут глаза.
Я спросил, уверен ли он.
Он подумал и ответил, что не уверен и что говорит только то, что видел дважды. Кто у них это придумал, я тогда не знал и знать не мог, и вписал в лист не догадку, а то, что видели трое.
Показал лист Гришину. Он читал его дольше, чем читал от меня что-либо за всё время, и спросил в итоге одно: сколько раз это было.
Я сказал: три, если считать по докладам всех троих.
И тут же поправился, потому что услышал себя со стороны: заходов было два, докладов три.
— Вот и считайте так, — сказал Гришин. — Два — не вывод. Два — повод смотреть дальше.
Он был прав, и я считал дальше, и за этим счётом провёл остаток июля.
За четыре дня на листе у меня стояло четыре строки, и все четыре легли в одну сторону.
Пятого их подняли раньше нас, и они стояли выше. Шестого взяли того, кто держал число точнее всех. Седьмого, когда мы стали смотреть, а не считать, им стало некуда бить.
Восьмого они перестали бить по тому, кто говорит, и начали бить по тому, кто смотрит.
Четвёртую строку я перечитал несколько раз и оставил как есть, без толкования: толковать её было рано, а не записать нельзя.
Я предложил вписать в лист, что предложение внёс Ерохин.
— Вписывайте, — сказал Гришин. — Мне это не поможет и ему не повредит.
Ночью я достал из стола апрельскую бумагу и перечитал её, уже зная, чего в ней нет.
По той программе машину проверяли там, где она лучше чужой: на своих высотах, в своём режиме, по своим отметкам. Всё правильно, и пункты эти писал я сам.
Вычеркнутый шестой был про то, когда проверку надо прекращать. Я писал его про завод.
К вечеру Лунин поднял ту, которую обещал к ночи шестого и не поднял. Исправных стало десять.
Ерохин пришёл под утро, посмотрел на четвёртую строку и спросил, что я с ней собираюсь делать.
Я сказал, что пока ничего.
— Правильно, — сказал он. — Делать буду я.
Утром девятого Ерохин поставил в верхнюю пару Гуськова.
Я спросил зачем: верхняя теперь опаснее нижней.
— Потому и Гуськова, — сказал он. — Он один смотрит и не оборачивается.