Страница 59 из 94
Погон, на которые надо было менять кубари, в части не было и в ближайшую неделю не ожидалось, и я остался в петлицах. Третий кубарь мне дал Бакулин — у него с училища лежал запасной, — и я перешил петлицы сам в тот же вечер, криво, при лампе, и так и проходил в них весь февраль.
— Поздравляю, — сказал Карцев и пошёл к телефону.
Вторая бумага была предписанием: свезти полевые листы группы на завод и разобрать их там по пунктам, ехать в Горький, срок — до конца февраля, с правом задержки в пути по служебной надобности не более суток и с отметками военного коменданта на каждой станции.
— Листов у вас сколько?
— Сорок один.
— Значит, сорок один и повезёте, — сказал он. — И тот, где Горелов ошибся, тоже.
Лист этот был октябрьский, и в нём Горелов своей рукой назвал причину, которую зима не подтвердила ни разу: он написал, что тряска на четвёртой минуте набора идёт от винта, написал уверенно и в одну строку, а к январю у нас набралось девять случаев, и в семи винт был ни при чём. Вычеркнуть эту строку должен был я, и я просидел над ней весь вечер второго февраля и не вычеркнул. Насте я написал в ту же ночь и написал коротко: что еду, что остановка у меня разрешённая, суточная, и что я ею воспользуюсь; что скажу всё сам и в лицо, как она и требовала, и что кольцо возьму из её рук, если она мне его даст.
И написал ещё одно, чего она не просила: что ждать меня я её не прошу и что человек, которого она провожала, назад не приедет. Письмо, впрочем, шло полевой почтой и обогнать меня не могло никак, и я это понимал, когда его надписывал.
Третьего утром я сел, взял химический карандаш, послюнил его и провёл черту.
Одну, поперёк строки, не заштриховывая. Под чертой всё осталось видно — и слово «винт», и завал буквы «д» вправо.
Химический на такой бумаге даёт фиолетовое, и на обороте черта отпечаталась тоже, только бледнее. Ниже я вписал девять случаев и то, что в семи винт не подтвердился, приписал сбоку «исправленному верить» и подписал это своим званием — тем самым, вчерашним, к которому в части ещё не было знака.
Причин, не установленных до конца, в листе стало пять.
Письмо ушло четвёртого, а я выехал шестого.
Мещеряков сказал у машины, что если я задержусь дольше срока, он мне ведомого не отдаст.
Бакулин пришёл к отходу машины, промолчал всё время, пока грузились, а когда полуторка тронулась, крикнул вслед, чтобы я на заводе спросил про передатчики.
Спрашивать про передатчики на заводе бессмысленно: их ставят не там и не они. Он это знал не хуже меня.
Блокнот Ланге я прочитаю через два с лишним года, в другом месте и по другому поводу, и мне будет интересно, что он записал в те дни, когда его группу снимали с юга. Он записал расход, состав, уголь для паровоза и то, что платформу грузили вторые сутки и грузили плохо. Про русскую пару, которая меняет сторону одновременно и без команды, в блокноте с сентября больше нет ни строки, и это не потому, что он о ней забыл.
Листы шли опечатанным пакетом, пакет — в планшете, планшет — под головой, и трое суток в теплушке я спал на нём с людьми, которых видел впервые и больше не увижу. На третьи сутки поезд стал у водокачки, где становятся все, — воду он там берёт по расписанию, а отметку в предписании мне поставил комендант станции ещё накануне, и дальше я должен был уйти следующим, через двое суток, тем же порядком. От водокачки до Ольховки восемнадцать километров просёлком, и суток у меня было ровно двое.