Чертеж и порох

Глава 14 «Желтая метка»

Я тогда всё-таки пошёл.

Прошёл на запад двенадцать минут, никого не догнал, ничего не увидел и столько же возвращался. Квадрат в эти двадцать четыре минуты никто не тронул, и это был худший из возможных исходов: он ничего не доказывал ни мне, ни Горелову.

Если бы через квадрат кто-нибудь прошёл, я был бы виноват и знал бы в чём. Если бы я догнал и сбил, был бы прав. А так осталась только пустая дыра в двадцать четыре минуты, из которой каждый мог вынуть то, что ему нужно, и мы оба вынули.

Горелов на земле сказал одно слово: «Записал?» Я записал: ушёл, подтвердил, вернулся, за время отсутствия в квадрате происшествий нет. Пять строк и никакого вывода.

Соседи пришли пятнадцатого, вдвоём, на полдня, как договорились через Карцева. Оба оказались мотористами, и Горелов сперва хотел отказаться, а потом сказал, что так даже лучше: если поймут они, поймёт кто угодно.

Их поставили на два места — от стоянки и от землянок, — и Горелов на облёте показал знак четыре раза, в разные минуты, не сказав им заранее, сколько раз покажет и что именно они должны увидеть. Спрашивать их условились так: не «поняли ли вы знак», а «что делала машина», — потому что на первый вопрос человек отвечает то, чего от него ждут, а на второй отвечает то, что видел.

От стоянки насчитали три раза из четырёх.

От землянок — два, и оба раза не то: в первый раз «крен, вроде повреждён», во второй — «валилась и выправлялась». К концу тот, что стоял у землянок, спросил, всё ли у нас в порядке с лётчиком.

Неделю мы проверяли на себе и неделю получали обратно то, что сами же и вкладывали.

— Значит, знак негодный, — сказал Горелов.

— Знак хороший. Читатель плохой.

— Нет. Знак, который надо объяснять читателю, — негодный.

Меняли мы его два вечера, сидя на ящиках у левого крыла, потому что в землянке было не продохнуть, а тут тянуло с реки. Чертили прутиком по земле, стирали подошвой и чертили заново, и к концу второго вечера земля у крыла была вытоптана до пыли на два шага в каждую сторону.

Вышло у нас не движение, а место.

Всякое движение можно спутать с бедой. Машину качает от плохого управления, от очереди в плоскость, от порыва, от растерянности. А положение спутать нельзя.

Первый вариант Горелов зарубил через минуту, едва прочитав.

— Ведомый и так меняет сторону. На каждом развороте. Ты этим знаком половину вылета говоришь «выхожу».

Он был прав, и это была вторая моя красивая мысль за месяц, убитая тем же человеком.

Дописывали мы её вдвоём и дописали до трёх условий сразу: переход делается на прямой; после перехода ведомый на новой стороне держится и не возвращается; и если рядом есть вторая пара, её ведущий переходит тоже. Одновременность и была тем, чего нельзя сделать нечаянно.

Двадцатого те же двое приехали второй раз — за своим человеком, которого мы им отдавали, — и заодно посмотрели новое. Показали им два раза, с разных мест, и оба раза оба сказали одинаково: «Перешли налево. Двое». Один добавил: «И чего?»

Механика мы отдали, как договаривались, и он вернулся через сутки злой; донесение с новым знаком я подал через Карцева, и оно вернулось с пометой «принято к сведению», которая не значит ни «утверждено», ни «отклонено». Руднев, уезжая, сказал, что бумага с такой пометой жива ровно до тех пор, пока её кто-нибудь выполняет.

Жёлтую метку я увидел восемнадцатого, во втором вылете за день.

Жёлтое у них у всех. Жёлтая полоса вокруг хвоста, жёлтые концы крыла снизу, у многих жёлтый низ капота — это как раз обратное примете: по жёлтому они у себя своих и узнают.

А у ведущего этой четвёрки полоса вокруг хвоста была нанесена от руки и нанесена плохо: узкая, с перекосом вниз к правому борту, и снизу она не смыкалась — оставался просвет пальца в три.

Такую я уже видел. Под Москвой, в декабре, и не однажды. Один раз — с двухсот метров.

Двести метров — это когда видно шов на капоте и то, что краска у среза положена в два слоя и второй лёг неровно.

Я тогда не запомнил ни номера, ни того, что делала машина. Запомнил полосу, и запомнил не потому, что решил запоминать, а потому, что она была кривая, а всё остальное на той машине было аккуратно, и глаз зацепился за несоответствие.

Горелову я рассказал про это в тот же вечер, и рассказал скверно: получилось, что я узнаю человека по кривой полосе, а это, если сказать вслух и при третьем, звучит как выдумка.

— Ты понимаешь, что это не проверяется? — спросил он.

— Понимаю.

— И что если я это запишу, у нас в листе появится первая строка, которую нельзя проверить руками?

— Понимаю.

Он подумал и записал. Но записал не так, как я рассказал.

Он написал: «Отмечено: у ведущего четвёрки полоса вокруг хвоста нанесена от руки и снизу не смыкается, просвет около трёх пальцев. Наблюдал Соколов, дата, высота. Совпадение с декабрём под Москвой — предположение Соколова, проверке не подлежит».

Последние четыре слова он вписал отдельной строкой и подчеркнул.

— Вот так это можно оставить, — сказал он. — А так, как ты рассказывал, — нельзя.

Машина была другая. Полоса — та же.

Это и было единственное, что я мог из этого вынуть: не самолёт, а рука. Человек, который сам красит себе уставную полосу и второй год кладёт её одинаково криво.

На развороте я дважды передвинул ногу на педали, устраиваясь поудобнее, чего не делаю никогда, и второй раз поймал себя за этим сам.

Прежде всего я проверил себя: не хочу ли я, чтобы это был он. Оказалось, хочу. Проверять после этого стало проще.

В донесение я записал следующее: четвёрка, высота, время, направление; у ведущего хвостовая полоса нанесена от руки, узкая, с перекосом и незамкнутая снизу; манера захода — двумя парами с разрывом по времени; то же сочетание наблюдалось на московском направлении в декабре сорок первого. Ни фамилии, ни части, ни утверждения, что это тот самый человек: у меня на это не было ничего, кроме памяти.

Горелов прочёл и спросил, зачем я вписал декабрь.

— Затем, что это может пригодиться.

— Кому?

Кому — вопрос был не ко мне.

— Тебе не кажется, что ты его себе выдумал? — спросил он через день, между двумя другими вопросами, как спрашивают о деле. — Полос таких мало, но они есть. И заходят из-под солнца все.

— Кажется.

— Тогда почему не вычеркнул?

— Вычеркнуть — тоже вывод. Данных на него у меня ровно столько же, сколько на обратный.

— То есть ноль.

— То есть ноль.