Чертеж и порох

Лист Гуськова я писал последним и дольше всех.

'Уход ведущего видит, но не передаёт и не перестраивается. 2.1.42 — прошёл круг на прежнем месте, потом задержка до шести счётов.

Потеряв строй, уходит вниз и в сторону. Из мути над опушкой вышел сам, к паре пристроился на прямой.

Посадка — лучшая в звене: в три точки, начало полосы, без тормоза до конца пробега'.

— Третья строка правда? — спросил он.

Он сначала дожевал, потом спросил. В руке у него была четвертинка сухаря, и он не начинал говорить, пока не освободил рот.

— Правда.

— А первые две тоже правда?

— Тоже.

— Ну. — Гуськов подумал. — Тогда пусть будет.

Гришин пришёл под вечер третьего, обмёл шапку о колено, сел на нары и прочёл все три листа при коптилке, а ерохинский — по второму разу.

— Он бросил упражнение.

— Он его остановил.

— Разница?

— Бросают, когда надоело. Он перестал видеть второго и не стал продолжать вслепую. Если бы продолжил, вы бы сейчас читали не эту бумагу.

Гришин подержал листы на весу, будто взвешивал, и сложил их вместе, ровно, углами.

— Звено пока за мной.

— Пару Ерохин поведёт.

— Пару поведёт. Командиром звена я его не поставлю. И ты не проси.

— Не прошу.

— Вот и хорошо, что не просишь. — Он застегнул планшет. — Порядок твой я весь держать не обещаю. Что руками проверю — то оставлю. Что не проверю — то у меня и не выживет, ты не обижайся. У меня людей меньше, чем твоих правил.

— Не обижаюсь.

— Обижайся, — сказал Гришин. — Только всё равно так будет.

Лунин пришёл, когда я укладывался.

Тетрадь легла на дно вещмешка, в клеёнке, обвязанная бечёвкой крест-накрест. Свёрток с инструментом — отвёртка, плоскогубцы, проволока, часы, коробочка из-под монпансье — я убрал за пазуху, под ремень, и там он лёг тяжело и неудобно, углом под ребро.

— Врозь? — спросил Лунин.

— Врозь, — подтвердил я.

— Правильно. Чтоб не в одном месте.

Четвёртого смена пришла раньше штабной машины, часа на полтора.

Полуторка привезла троих: двоих совсем молодых, в новых полушубках, которые ещё держали складки от склада, и одного постарше, с обожжённой левой кистью в свежей повязке. Гришин увёл их к КП сразу, не дав осмотреться.

Легковая пришла следом. Промёрзшая «эмка» с забитыми снегом крыльями, шофёр в тулупе поверх шинели и сопровождающий — сержант с планшетом, который он не открыл ни разу за весь разговор.

— Соколов Андрей Дмитриевич? — спросил сержант.

— Я.

— Собраны?

— Собран.

Он посмотрел на вещмешок у моих ног, потом на меня.

— К кому меня? — спросил я.

— В предписании написано.

— В предписании написано: к старшему офицеру группы Генерального штаба при штабе фронта. Фамилии там нет.

— И у меня нет. — Сержант обошёл машину и открыл дверцу. — У меня путевой лист и срок прибытия. Кого везу — записано. К кому везу — не записано. Не первый раз.

— И часто так?

— Третью неделю вожу. — Он придержал дверцу. — Вы четвёртый.

Уже садясь, я услышал за спиной:

— И чтоб всё, что при вас, было при вас. Там сказано — в полном объёме. Потом не объяснитесь.

Строя не было.

Гришин стоял у КП с двумя новыми и не мог их бросить посреди разговора. Ерохин был на стоянке, за капонирами. Клюев бежал от землянки без шапки, наискось через поле, и не успевал: шофёр уже отпустил сцепление, и «эмка», буксуя задом, выползала на дорогу.

Три листа остались у Гришина в планшете, и убрал он их туда при мне, не сказав ни когда отдаст, ни кому.

Спрашивать было поздно и незачем: пока звено за ним, листы его, а не мои, и это было правильно.

Считать, сколько дней они там пролежат, я начал сам, не заметив, и бросил на четвёртом.

Лунин поднял руку у второго капонира — коротко, до плеча, — опустил и вернулся к капоту раньше, чем мы дошли до поворота.

На повороте сзади дали газ.

Мотор вышел на средние обороты и держался на них дольше, чем держат при обычной пробе. У плоскости, засунув руки в рукава нового полушубка, стоял человек, которого утром привезла полуторка.