Романтика дорог

Глава 18

Размышляя о том, кто же посмел вмешаться и утащить торговца, надсмотрщик поехал на край поля. На ровной земляной площадке перед плетеными бараками женщины и девчонки резали сердцевину стеблей, отжимали сок, собирали сладкие капли нектара, как радужные пташки-колибри. А после, в огромных котлах сок превращали в тягучий тростниковый мед или твердый сахар, дожидаясь, пока не выпарится вся влага. Жар от костров и приторно-сладкий дым не лучше, чем полевое пекло сборщиков тростника. Возможно, даже похуже. Мужчины не справлялись с такой работой, падали без чувств, что с ними ни делай.

Двое коллег-надсмотрщиков развалились в тени и следили за сортировкой и варкой тростника. Ещё один отмечал тех немногих, кто уже принес вечернюю норму и мог рассчитывать на отдых и, главное, мог выпить воды.

В этом сладком царстве пить хотелось постоянно, больше, чем на других работах. Интересно, всё-таки, какой наглец осмелился?.. Кто-то из молодых. Рука совершенно обычная, кажется, левая. Голая по плечо, чтобы не узнать по одежде, со следами старых шрамов и желтыми оплавленными краями ногтей, как у всех работников. Ногти запечатывали специальной смолой, чтобы не трескались. Но ладонь слишком маленькая. Детская? Но чтобы рубить тростник по шесть-восемь часов каждый день, нужна немалая сила. Не зря он одним движением смог утащить этого толстяка! Пожалуй, бунтарь тоже новичок. Загар у него не здешний, на кисти заметно красное пятно поверх бронзового тона. Значит, обгорает ещё, должен потемнеть сильнее. В любом случае, узнать его будет легко. Надсмотрщик успел хлестнуть бичом и оставить на руке зарубку.

Вечером, перед ужином, когда все вернулись с поля и выстроились на широком заднем дворе хозяйского дома, по книге, где дежурные надсмотрщики вели учет, проверяли, кто сегодня достоин ужина. Наказанных, кому за неполную норму урезали порции, оказалось всего трое. Когда рабы думали, что день закончен, надсмотрщик потребовал выйти вперед всех молодых парней и показать руки.

Пробежав глазами по шеренге мальчишек, где в основном корабельные юнги, но встречались и местные, проданные за долги, и неисправимые бунтари — армейские адъютанты и воры, — надсмотрщик сразу понял, что подозреваемых немного. Рубщиков-мальчишек всего трое. Не найдя своей метки у одного, второго.. он остановился перед тем, что держал руки в карманах темных кожаных брюк.

— Братство Дороги? — прищурился надсмотрщик.

— Угу.

Всё сходилось. Участок дневной группы, работающей на самом солнцепеке. Значит, он выдерживает не восемь часов, а двенадцать. Дернув левый рукав выше локтя, надсмотрщик увидел поперек запястья свежую широкую полосу, которая никак не могла появиться от пореза листом или лезвием для рубки стеблей.

— Так-так.. Значит, ты пожалел того ленивого жирного червяка? Как звать?

— Дик.

— Запомню. Сегодня будешь спать стоя. И про ужин забудь, — надсмотрщик подал знак своему товарищу. Они крепко пристегнули Дика тремя кожаными ремешками к столбу посреди двора: за пояс, щиколотки и запястья, подняв его руки над головой. И громко напомнили всем работникам, что если кто-то посмеет освободить непокорного раба до утренней переклички или хотя бы даст ему глоток воды, сам будет наказан гораздо строже.

Работники разошлись. На ужин они получили по целой лепешке из желтой муки, по миске холодного супа и могли брать свежие фрукты и овощи из общего котла, кто сколько успеет съесть. Все старались не смотреть в сторону столба с пленником. Приятели разделили свои порции с теми, кто получил на ужин только суп, без хлеба. Дик думал о том, что едва стемнеет, он выдернет руки из режущего капкана. Это обойдется ему в несколько лишних заноз и царапин, и ссадина от кнута будет мешать изо всех сил. Но потом отстегнуть ремни уже ничего не стоит. Только бы скорее все разошлись.

Но когда желанная тишина наконец воцарились на заднем дворе плантации, Дик не успел высвободиться. Ремни упали сами, расстегнутые маленькими ловкими пальцами.

— Ты что делаешь? — зашипел Дик. — Не слышала, что обещал надсмотрщик любому, кто мне поможет?

— Подумаешь, напугал! — беспечно возразила девчонка лет десяти. Она работала в группе тех, кто варил тростниковый сок. Сегодня она среди дежурных, готовила ужин на всех.

Этим и объяснялось, как легко она припрятала лишнюю миску супа, лепешку, два помидора и гроздь желтого винограда.

— Благодарю. Но лучше тебе уйти.

— А тебе лучше висеть до утра, да? — ехидно передразнила она.

— Сам разберусь.

— Не-а, — рабыня покачала головой, как человек умудренный опытом не по годам. — Больше ты в поле не выйдешь. Это только начало. Утром тебя отпустят. Когда все построятся, надсмотрщик проверит, как ты усвоил урок. Потребует извинений, обещания покорности в будущем. Ты ведь не согласишься? Значит, будешь торчать здесь ещё долго, на самой жаре. Вечером снова не согласишься?..

— Дальше, — кивнул Дик, когда девочка замолчала. Она удивленно посмотрела на рыцаря:

— Сам не знаешь?

— Знаю. Не в первый раз. Закончится тем, что мне устроят побег. И надсмотрщики не будут меня искать, скажут, что умер. Меня это устраивает. Цена, конечно.. Можешь предложить что-то лучше?

— Могу. Надо бежать сегодня ночью!

— Знаешь способ? — засмеялся Дик. — Так почему ты до сих пор здесь?

Но девочка смотрела на него очень серьезно. В тусклом свете фонарей по углам двора Дик не мог как следует разглядеть ее лица. Завтра он бы искренне не смог ответить, кто ему помогал.

— Глупый, — вздохнула она. — Куда я отсюда пойду одна? Меня даже в общий побег не берут. Ага, ты не знал! — она улыбнулась с превосходством, видя, как блеснули его глаза. — Ты здесь всего неделю. А мы — почти восемь месяцев.

— С кем ты попала сюда?

— Со старшей сестрой. Она внутри, в доме.

— Она.. — Дик не знал, как спросить, но девочка поняла сразу и мгновенно стала очень грустной и неуверенной в себе.

— Я не знаю. Она танцовщица у хозяина. Для его гостей она только танцует, ничего больше. Но и это нелегко выдержать! В первые дни, когда хозяин позвал ее танцевать вечером для него одного, а потом попытался обнять, Амаринна чуть не спалила ему весь дом. Она опрокинула подсвечник с курением трав. Хозяин сильно обжегся.

— Во всех смыслах! — одобрительно хмыкнул Дик.